ГЛАВА № 3

Мысли о смерти должны стать содержанием жизни. Ведь только из страха можно извлечь смелость. Радость жизни не противоречит радости смерти: просто жизни радуемся мы, а смерть радуется нам.

* * *
Ты помнишь всё – и это мне приснилось:
Какое небо мимо проносилось –
и взгляд отвесный гнулся, как весло.
Твоё лицо в моём не отразилось,
но, словно стужа, – в дождь, в него вросло.

И речь травы от инея немела,
и птичья лапка трогала висок,
в ладонях ветра дерево шумело
и в снегопад струилось, как песок…

 

* * *

Видишь, средь бела дня,
всюду со мной родная
тьма. Это часть меня,
самая земляная.

Болью отброшена
вся от меня в полёте –
вся на земле, она
вся без души и плоти.

Не узнаю лица
я своего, не знаю:
всё, что останется, –
тень, только тень сквозная.

Вся без меня почти.
Тьма в темноте. Немое
гаснет лицо в горсти,
выпитое не мною.

 

* * *

Синички с веточки за семечком –
к столу садовому, где мы
следим за временем и времечком,
вернувшись в осень из зимы,
где снег расселся по скамеечкам
и сыплют сажу на холмы
печные горькие дымы.

 

* * *

Кончается водка.
В окне синева.
Четвёртая ходка –
таскаю дрова.
И валенки легче
ресницы в вине.
Синички на плечи
садятся ко мне –
и снежные речи
от речи далече
молчат тишиной в тишине…

 

* * *

Смотри на сад, смотри на свет –
январь, листок недоопавший,
на ветке панцирь черепаший,
в нём пустота, которой нет.
Смотри – душа, ей триста лет –
старушка-девочка с папашей,
вернувшимся на этот свет.

И снег под валенком – вослед
всему – молчит над жизнью нашей.

 

* * *

Это слёзы и синица,
взгляд вытягивает птица –
зимний день и ночью длится…

Посмотри, как ходят эти
переходные глаголы:
птицы, ангелы и дети
возвращаются из школы
к деревянному теплу.

Помнят валенки метлу…

 

* * *

Не валенки, а каблуки
скулят в сугробе от тоски.
Не плачьте – слёзы глубоки
у коченеющей реки.

Она висит на волоске
седом у неба на виске,
себя сжимая в кулаке.

Она в хрустальном сундуке –
и ходят дети по реке,
и долго слёзы из реки
на леске тянут рыбаки.

 

* * *

Сколько зренья, сколько слуха
выпьет с голосом погода –
стужу плоти, ужас духа
от рожденья до ухода.

Сколько снега, сколько тверди
в обмороженной отчизне –
это жизнь в ладонях смерти,
это смерть в ладонях жизни.

Сколько песни в каждом стоне –
и любовь берёт в ладони
перезябшие ладони
у любви на снежном склоне.

* * *

И вышел в небо из подвала
дохнуть морозца в вышине.

Пока душа во мне шептала,
как было страшно ей во мне.
Она светилась и скользила
сквозь снег высокий вдоль стекла…

Когда она меня убила –
и от себя уберегла.

* * *

В темноте растёт ресница,
темнота себя боится –
всё не так и всё не то.
И распахнуто пальто –
не пальто, а решето,
а в прохожем отразится –
отражается никто:
тень отбрасывает мимо
бога, боли, бытия
крепче смерти, твёрже дыма –

неужели это я…

 

* * *

Водка в небе. Солнце в сумке.
На берёзе, боже мой:
чёрно-белые рисунки –
очи вечности самой.

Прислонились небосклоны
к белой саже бересты,
и текут в глаза иконы
жизни, смерти, пустоты –
первой, страшной красоты.

* * *

Всюду голос снегопада:
в голове моей цикада –
научилась кровью петь.
Главное – не умереть
и дослушать в безднах слуха
царский цокот леденца –
силой снега, силой духа –
до конца.

 

* * *

Что происходит… – Кричит вороньё.
Дело житейское – смерть. У неё
тёплое тело твоё.

Пусто, как в небе. И в горле темно.
Видишь за дождиком: все и давно
мимо перроны проехали, но

поезд остался и в поле стоит.
Бродит по шпалам слепой инвалид.
Время болит…

* * *

Дождь – это чудо: моя слеза
попадает в твои глаза,
словно море развеяно в свет –
солонее на свете нет,
это нежная боль, яко посуху снег
чистым богом идёт из-под век.

В человеке заплачет другой человек,
состоящий из красных рек.

Вздрогнет бог – и стоит как снег.

 

* * *

Играет чайной ложкой мышка.
Сама себя листает книжка –
по-итальянски говорит
то нарастяжку, то навзрыд,
но шёпотом – хозяин спит.

А в доме тесно и темно,
глаза себя страшатся, но
просторно тишине морозной,
где сердцем бездны коматозной
встаёт с крестом в груди окно.

 

* * *

Снежную поцелуй версту,
сердцем вросшую в высоту.
Песню расскажешь, опять не ту:
холодно у зимы во рту.

Поцелуешь себя, и речь
продолжает мерцать оплечь,
чтобы инеем завтра лечь
на крылеч…

 

* * *

Куда влекут, вращаясь в никуда,
шарообразно, к солнцу, из тороса
велосипедные колёса
в себя распахнутого льда:
объятье льда, разъём ресниц и взгляда,
уколы спиц, разъятье глаз
и призраки слезы и снегопада,
воды, втекающей в алмаз…
Сегодня речка рвёт колокола,
душа болит и тесно ледоходу…
Смотри, вот – смерть: она уже прошла,
и видно воду.

Опыт прочтения

О Главе № 3 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 178, 182, 189, 202, 205, 206, 208, 209, 231, 327, 334,
364, 366, 409, 427, 428, 458, 530, 537, 560, 597, 611, 613, 635, 636,
642, 645–646.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».