Константин Комаров, поэт, кандидат филологических наук, критик культуртрегер. 5 поэтических книг. Автор Уральской поэтической школы. Живет в Екатеринбурге.
http://mv74.ru/upsh/konstantin-komarov.html

ГЛАВА № 7

Наверняка читателю ясно, что интересен тот художник, кто закончил подростковый период познания мира и приступил наконец-то к его созданию.

 

* * *
Мальки раскачивают лодки,
давно лежащие на дне,
и водка пролезает в глотки
уже не вся и не вполне.

Постами чавкают соцсети,
пьют свой елеевый мазут,
и незнакомые соседи
по грязным лестницам ползут.

Тебя косматит в хвост и в гриву,
но, убегая от нытья,
попробуй посмотреть на бритву,
как только на предмет бритья.

Посмотришь пару раз иначе –
садись в хароново такси,
чтоб траурно: «А был ли мальчик?» –
трепач запойный вопросил.

Живи себе уже давай, а,
как самый распоследний бог,
с утра уверенно вставая
на сахарную вату ног.

В любой ночи тебе виднее,
кого и некого позвать,
ты знаешь, как слова твердеют,
чтоб выстелить тебе асфальт.

У смерти не подбиты сметы,
она в твою не бьётся грудь,
развёрнут путь к любви и свету,
и надо на него шагнуть.

Но нет такого слова «надо»,
а есть такое слово – «я»,
который прочь бежит из ада
похмельного небытия,
которому ты будешь рада –
родная, тёплая моя.

 

* * *
черствеют снов вчерашние коржи,
расплылись краски на ночном мольберте,
проходит жизнь, нелепая, как жизнь
со всеми преимуществами смерти,

фонем дробится в горле бирюза,
и голос твой утрачивает мелос,
выплёвывают слёзы те глаза,
которые лишь целовать хотелось,

течёт в сосудах мраморная ртуть,
и зайцы топят дедушку мазая,
в иную бы картину занырнуть,
из полотна уже не вылезая;

так, никого ты больше не предашь,
по судьбам пробегаясь акробатом,
и, телом протыкая карандаш,
погаснешь тихо в свете прикроватном

и красками, похожими на кровь,
распишешься в печали и покое,
и холод распахнёт твоё окно,
в нём отразивши зеркало дневное.

 

* * *

Холодным ветром воздух сгорблен,
и убеждать – тяжёлый труд
себя в том, что дороги скорби
к чертогам радости ведут:

неубедительно выходит,
сопротивляются мозги.
В пустом подземном переходе
играет нищий без ноги.

Играет на губной гармошке,
примёрзшей намертво к губам,
как будто просит он морошки,
как Пушкин, побывавший там.

И чуточку вокруг теплеет,
и хочется не горевать,
и зёрна отделять от плевел
вдруг начинает голова.

И сквозь настил дорожной соли
вдруг пробиваются цветы.
Никто другой так не способен
услышать музыку, как ты.

Теперь становится понятно,
что эта боль не навсегда.
Цвети, январская поляна,
гори, далёкая звезда!

И пахни, зимний мир, полынью,
и, снег полуночный, – скрипи!..
Не позволяй душе унынья.
Усни и спи. Усни и спи.

 

* * *
Барахтаться в бархате хуже,
чем перхать от перхоти злой,
когда ты пристыжен, простужен
и кончился твой проездной,

когда коридор межпалатный
один – от шестой до шестой –
и в небо везёт эскалатор
тебя на известный постой,

когда на пустой дебаркадер,
забытый за давностью лет,
загружен последний декабрь
и для января места нет…

И всё-таки ад этот – лучше
придуманных кем-то высот,
где главный затраханный ключник
ключами глухими трясёт.

Будь горд, к тихой боли привыкнув,
садясь на продавленный стул,
что сделал от лужи прививку,
хоть моря и не потянул…

 

* * *
По факту своего рожденья
в сём самом смертном из миров –
мы получаем поврежденье,
и каждый сразу нездоров.

И все грядущие изломы
содержит первый тот излом,
когда творим сплошное зло мы,
хуля небесный произвол.

И, восставая из постели,
под неба пылью голубой,
мы в день идём, как на последний
и нерешительный, но бой.

Расшиты скатерти канвою,
замешан утренний салат,
ножом из хлебного конвоя
последний вырезан солдат.

И бледно-красные томатцы,
слезливый источая хром,
в рассольном ужасе томятся,
как связка гланд во рту немом.

Но не горит благим предвестьем
над нами светлая звезда,
и подъезжают к нам подъезды,
дрожащие, как поезда.

И вновь по венам невесомым
сквозь мерный так и нервный тик
ползёт холодный, невесёлый,
наш самый первый в жизни миг.

 

* * *
Листок тетрадный – не скрижали,
а просто бледная тюрьма,
где ночью в синем баклажане
нисходит яблоко с ума.

И вылетают все форсунки,
заламывают руки дни;
на белом клеточном рисунке
изобразить сие рискни!..

Творец замешивает тесто –
повадку рук его узри.
И лишь молчанье в недрах текста
пускает буквы-пузыри.

И льётся страшный сок из тучи
небесных и подземных слов –
прокрастинацией измучен
я воплотиться не готов.

Но мерно затихает сердце,
сталь воздуха глушит полёт,
и над Невой, как над Исетью,
сплошная истина встаёт.

 

* * *
У меня слишком много свободы,
как у ангелов божьих в раю,
но упрямо стенные разводы
проницают сетчатку мою.

Говорят, не бывает такого,
чтоб одна пустота за окном.
Мне о том поясняли толково,
но уверен я был лишь в одном:

если край амальгамы ободран
и молчит из него бытиё –
у меня слишком мало свободы,
чтоб ответственность брать за неё.

 

* * *
В дыму сигаретном, как в доме,
устроясь, – молчи напролом.
Чего тебе надобно, кроме
табачной тоски о былом?

Да нет, ничего мне не надо,
и я ничего не хочу,
из этого райского ада
мне выбраться не по плечу.

Из этого серого праха
я создан. Кого мне дурить?
Курить и не плакать, не плакать.
Курить и не плакать. Курить.

Опыт прочтения

О Главе № 7 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 19, 21, 22, 26, 32, 55, 80, 135, 148–150, 176, 183, 185, 189, 204, 209, 210, 231, 268, 272, 273, 318, 328, 352, 357, 366, 367, 409, 428, 464, 475–476, 530, 534–535, 560, 589, 597, 611, 635, 636, 642, 649–650.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».