Надя Делаланд, поэт, критик, кандидат филологических наук. 5 книг. Живет в Домодедово.
http://www.litkarta.ru/russia/rostov-na-donu/persons/delaland-n

ГЛАВА № 79

Иногда истина имеет агрегатное состояние воды, и человек, желающий дышать ею, способен только на то, чтобы захлебнуться

* * *
и вот мы умерли и встретились и я
смотрю сквозь голову продумываю долгий
тоннель из памятных светящихся осколков
то жизнь моя (то ты) то жизнь моя
и вот мы мёртвые молчим как неживые
и память смертную рассматриваем как
витраж в соборе легкокрылая рука
пронзает трогая наносит ножевые
и вот мы маленькие мёртвые стоим
не зная имени не понимая речи
и нам становится всё легче легче легче
как будто им

* * *
Брюзжащие стекла оконные,
стеклянные лики воды,
все щёки, щеколды и щиколотки,
прошу обо мне беспокоиться,
звонить по ночам и седым
беспомощным голосом, выкрутив
последнюю лампочку, звать.
Шептать моё имя, оглядывать
пространство, смущаться, краснеть,
тихонько ложиться в кровать,
вздыхать и ворочаться – надо ведь
молчать моё имя во сне.

* * *
Деревья дышат. Кроны в голубом,
светящемся и выдыхают – воздух,
я здесь, я здесь, губами – вот, и лбом –
вот, прикасаюсь не к тебе, но возле
тебя, а ты стоишь из немоты,
из ванной наготы перерожденья,
невидима, и все твои черты
раздеты, разукрашены. У женщин
с деревьями есть связь, и вот когда
одна уже не дышит, то другое
мерцает глубоко, течёт вода
в корнях и превращается в твой голос.
Деревья дышат, слышат, говорят,
дотрагиваются, взлетают, пляшут
тебя собой, и волосы горят
прозрачным ветром, ломким, карандашным.

* * *
Северное кладбище юга,
семьдесят седьмая маршрутка –
нечная. Заходишь за угол
зрения и больше не жутко.
Тело ляжет сонно под землю,
комья леворуко закину
трижды, и ромашки глазеют
нежными пупками такими.
Смерть с тобой – такая разлука,
а разлука – смерть. Что страшнее.
С северного кладбища юга
к пастбищу, покрытому снегом.

* * *
В зелёных двориках стоячее тепло,
янтарная жара, слегка качаясь,
по плотности навскидку что стекло,
вхожу в него и всё не получаюсь,
иду проточной улицей, сквозя
длиннобадылой тенью по забору,
вхожу в свои фантомы – дать и взять
всё детство, подержать и бросить. Спорим,
что всё осталось в каждом прикоснись,
куда ни поверни, о чём ни вспомни,
в знакомых бликах собственных ресниц –
ростовский полдень.

Колыбельная

Спи, мой хороший! Целую висок,
глажу по сердцу, внимаю прыг-скок-
у его ада и рая,
быть невесомой стараюсь.
Ласточкой, веткой, прозрачным крылом,
трогаю веки, и там, где свело
судорожно сновиденье,
всходят подсолнухи детства.
Пыль, паутина, заброшенный дом,
велосипедом несом и ведом,
в синь кислорода влетая,
длишься, и нить золотая
памяти долгой заходит за тот
угол, и лишь совершив поворот,
в бабочках весь и стрекозах
наземь спускаешься, оземь
ахово стукнувшись, всходишь ростком,
смотришь мне в губы зелёным виском,
тянешься под поцелуи
листьями, просишь и любишь.
Свесившись с выступа бедным лучом,
грусть прижимается ночью плечом
тёплым во тьме бестелесной,
смотрит волчливо из леса.
Вот и подумай, куда ей идти,
если на каждом шагу коротит
нежность преступно и жарко,
если ей жизни не жалко.

* * *
Безударный снег – боковое зрение
ловит шаг кошачий его, и вот
я смотрю: карабкается, живёт
коренасто возле кустов, приземисто…
Отводи глаза, делай вид, что спишь,
а не то внутри у тебя поселится,
будешь тихой, белой, пустой, рассеянной,
ходишь, падаешь и молчишь.

* * *
Всякая вещь тщится проговориться,
щурится, тянет губы, слегка плюётся,
все мои тайны выдать стремится в лицах,
трогаю кружку, она несмешно смеётся.
Я у неё печальная дура с нежной
нижней губой, что шепчу иногда ей прямо
в прорубь кофейной лунки о неизбежном,
о невозможном, ненужном, шепчу и прячу
каждое слово вместе с глотками в горло,
вечной ротацией слов наполняя время,
ну же, скорее, мне горько, мне очень горько,
долго нельзя терпеть, потому что вредно.
Знаешь все тайны? Ну же – теперь разбейся
(как не разбиться?). Лир. Или это Гамлет?
Лир. Или ладно, плюйся себе и смейся,
щурься, тянись губами.

* * *
Родишься, созреешь, наденешь пальто,
сыграешь в свой ящик,
и как бы немного неловко за то,
что ты настоящий.
Но помнишь дорогу, черешню в цвету,
в мятущемся платье
прозрачную девушку, девушку ту,
которой не хватит.
И знаешь, что умер, что это мираж и
и фата-моргана,
но призрачно точишь тупой карандаш
в бордовом угаре,
и пишешь на память лицо и лучи,
пронзившие всё здесь,
и шепчешь с оглядкой, и жарко молчишь,
смеёшься, трясёшься.
Оттуда не видно, но ты досмотрись,
допрыгни, добейся,
как быстро закончилась долгая жизнь,
минутное детство.
И только осталась черешня в цвету,
да девушка в свете
последней уходит в твою правоту,
за что и ответит.

* * *
«Беги, лес, беги!» – я шепчу, отъезжая,
и лодка маршрутки качается плавно,
руками под музыку медленно платит,
кивает и лицами снег отражает,
мы едем и едем, френды и соседи,
и лески поблескивают у запястий
и щиколоток, только страхи и страсти
мешают вести образ смерти оседлый.
Когда я сниму с себя лишнее это
и буду светиться всей правдой последней,
возьму тебя за руку и повзрослею
из лодки, несущейся в лето.

* * *
такая дождь стеклярус на ресницах
сосны ложись но ей совсем не спится
плечами пожимает прижимает
коленки к животу и заживает
на время эмбрионом золотистым
построенным ещё сложнее смыслом
за подбородок взять её и в танец
как Ио в бег пока не перестанет
трясти за плечи и в глаза пустые
впустить тепло пускай ей будет стыдно
за то что опускала руки висла
на проводах за сбивчивые письма
за просьбу на которую все силы
ведь – страшно и страшнее – некрасиво
бормочет в о! – подушку о! – печалясь:
я без тебя совсем не получаюсь
вся из ошибок ни с какой попытки
не смогшая разбившая копилку
со словом опыт на боку потёртом
и дело – чем живой так лучше мёртвым
не дотянусь никак рукой ни веткой
ни голосом ни кончившись ни ветром

* * *
Вот и дело к весне, там, глядишь, утешение будет
в безударных, как снег, окончаниях бурных страстей,
в птиц скрипичном пиликанье, в людях, которых ты любишь,
в бесконечной просодии жизни конечной. Пастель,
холст. Немного сотри и увидишь, но лучше не трогай,
палимпсест развернётся потом без вреда и труда
в осиянном мельканье дороги – не чувствуешь ноги?
Потому что ты умер. Но это уже ерунда.

Опыт прочтения

О Главе № 79 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 32, 80, 95, 155–166, 195–196, 204, 205, 256, 270, 271, 272,
317, 328, 349, 352, 353, 366, 414–415, 429, 463, 551, 542.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».