Катя Капович, поэт. 10 книг. Живет в Бостоне, США http://www.litkarta.ru/world/usa/persons/kapovich-k

ГЛАВА № 88

Добро – это клетка, в которой можно надёжно запереть данное нам от рождения зло.

* * *
Вижу в каждом бедном буратино
дурака, обманщика, скотину,
даже больше, даже мне явленно
наше превращение в полено.
Ежедневно вижу, еженощно
отблеск восхитителного ада,
где гореть я буду мощно,
ну и буду в нём гореть, и ладно.

* * *
Скучай, душа, где пыль и партии,
политика и дура-власть,
есть лучше у тебя понятие,
как время в мире убивать.

Есть одиночество с настойками,
воспоминаньями на дне,
такими сладкими, что горькими,
о страшной, призрачной стране.

Стихами горькими, аж сладкими
в запретных навсегда томах,
как будто их писали – плакали,
а вышло – счастьем на словах.

На молу

Прямо Цейса по шкале линялой
уплывает в море лёгкий чёлн,
удаляется мало-помалу,
прыгает через скакалку волн.

Все суда стоят в порту бесшумно
с грузами тяжёлыми, как жизнь,
тёмная высокая лагуна
шепчет беглецу свое «вернись».

До заката мало остаётся –
пошататься в маленьком порту,
вниз матросы бросят папиросы,
я с пустого мостика уйду.

Оглянусь однажды, полстолетья –
как один такой недолгий миг,
ничего и не было на свете,
кроме волн бескрайне голубых.

* * *
Без обещанья, без надрыва,
без денег, без добра и худа,
жить можно без всего на диво,
жаль, люди наши – скотский хутор.
Посеешь вечное – расптопчут,
с печальною землёй сравняют,
и мало, что всё раскурочат,
но ведь любить ещё заставят.
Подсчитывать, вести учёт,
любить, благодарить за всё,
окучивать, как огород,
и не сходить с ума ещё.

* * *
…Осталась вереница фонарей
любимого английского бульвара,
кто вырезал там листья тополей
и вниз бросал на голубые шпалы.

Под серым небом индевеет пруд,
в туманном глянце проступают слёзы,
когда над ним пьянчуга наизусть
читает Гумилёва, боже, боже.

Состарился асфальт, вон пролегла
среди асфальта новая морщина,
да новая вовсю метёт метла,
вдруг замечает вслух седой мужчина.

На родину воротишься, чтоб сесть
среди девчат, уже под сильной мухой,
мобильники открыть – да будет свет –
махнуться адресами из фейсбука.

А там к заветнейшему другану
мимо ристалищ, храмов и милиций
тащиться ночью на окраину
и, собственно, нежданно притащиться.

* * *
Я презираю важные мундиры,
речуги, флаги на краю могилы,
светло припоминаю в этот час,
как лучший друг, ничем не знаменитый
Андрей Краснов, смешал бадью карбида
и, спичку поднеся, сказал «атас».

Он в школе мне носил портфель в четвёртом,
он белокурым был и страшно гордым,
он до небес устроил фейерверк,
сжёг пальцы, брови, но, когда горело,
он прикрывал меня предельно смело,
как прикрывать он будет целый век.

В наш век взрывоопасный, кто поверит,
ещё цветы цветут и солнце светит –
он спину мне прикроет без проблем,
он сгинет навсегда в Афганистане,
душа взлетит в большом аэроплане
и с высоты покажет палец всем.

* * *
Спокойной ночи, кутежи,
и карточные колоды,
и за столом в пылу души
рассказанные анекдоты.

На оборотной стороне
пускай летят твои плацкарты,
на потухающем окне
играют пассажиры в карты.

На дней оставшихся печаль
и в тёмный вечер легковесный
видеотеку снов включай
и звуки музыки небесной.

* * *
Две тысячи шестнадцатого года
наш мир после разрыва и распада,
такой ещё ты не был – несвободный,
две тысячи шестнадцатый, проклятый.
Кричат кликуши призрачно и грустно,
показывают страшные экземы,
и где-то в недрах шелудит искусство
на разные лирические темы.

Поутру мем заводит тары-бары,
кричат «ура» больные командиры,
и всё это подобие кошмара
вмиг человека превращает в зверя.
В животный крик больной эпилептички
с отвисшею прокушенной губою
на утренней безумной перекличке
пред тем, как грохнуть об пол головою.

* * *
Летает дыма голубой воланчик,
сгибаются в смиреньи плечи,
люблю смотреть, как свечи плачут,
церковные свечи.

Какое тихое лицо мадонны,
а на ресницах – слёзы,
идут, и идут, и идут на поклоны,
летают вечные вопросы.

Свеча прозрачная, свеча дневная
горит холодным светом,
но что поставить нам с другого края?
Поговорим об этом.

Где восковые свечи плачут в плошку
и где поют так чудно,
скажи мне что о жизни на дорожку,
я не забуду.

* * *
Протру глаза, увижу воздух белый,
расширившийся кругозор зимы,
её рисунок ясный до предела,
и в нём – навылет чёрные дымы.

Мне так нужна последняя свобода,
последняя минута, когда всё
уравновесить можно, но охота
неволи пуще. И летит кольцо.

Так акробат набрасывает дышла
и сам по ним карабкается ввысь,
и всё бы это было очень книжно,
но чернокнижно всё, поскольку жизнь.
И он плывёт под куполом в пустое
на грубом основании кольца,
в холодное, пустое, голубое,
как я схожу с обычного крыльца.

* * *
Письма в России долго идут.
Долгими их поездами везут.

Их там везут через синий Урал,
шпалы закончились, поезд устал.

Бури их хлещут, морозят снега,
чья-то стишки на них пишет рука.

И конвоиры стреляют в ночи
тех, кто их ждёт безнадежно почти.

* * *
Ни в индийской музыке, ни в молельне,
ни в стоянье вечном на голове
ничего тут не было, кроме цели
на холодной, грустной побыть земле.

Лишь порой красиво смычки дрожали,
и цыганский хор разливался так
в самом грязном винном Руси подвале
для каких-то призрачных бедолаг.

И, когда я умерла, стало слышно:
далеко-далёко скрипит окно,
ударяет дождик, и счастье ближе,
ближе счастье, но в отраженье всё.

* * *
Мы ниоткуда этим языком,
тяжёлым и тягучим, как мычанье,
и сладким и парным – мёд с молоком, –
и этими холодными глазами.

Так мало в разговорах важных тем,
так мало слов у мёртвых год от года.
Мы из Эдема – послесловием,
куда вы не заглянете, уроды.

Опыт прочтения

О Главе № 88 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 22, 80, 134, 136, 204, 205, 207, 256, 268, 269, 348, 353,
357, 369, 415, 531, 546, 597, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».