Андрей Полонский, поэт, прозаик, переводчик, историк. 4 книги. Живет в Москве и Санкт-Петербурге.
http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/polonsky-a

ГЛАВА № 95

Художники абсолютно бесполезны, просто их бесполезность красивее, чем польза от большинства людей.

* * *
Смешно говорить, но вернётся кот,
Будет царствовать над нами, как достойный муж,
Выгибать спину, кривить рот,
Запретит американское киноискусство и контрастный душ.

Мальчиков, носящих крысу на плече, он отправит в строй,
Девочек, носящих крысу на плече, он вгонит в сплин,
Один станет средь них – герой,
Другая получит прозвище – Героин.

Оля Героин, Оля Героин, где лёгкие твои шаги,
Подруга юношеских моих дней, подруга червей и пчёл? –
В новой реинкарнации, в сетях городской пурги,
Ангел ещё не проснулся, а демон – ему делать нечего – встал и ушёл.

Ты погладишь кота по спине, нальёшь ему молока,
Он заурчит, станет тереться об ноги, расскажет, как ему нелегко,
Людьми управлять безблагодатно, цель далека,
Его повелительница – далеко.

Представляешь, твой кот серый, урчащий – истинный князь – и пребывает в тоске,
Но не он – создатель мелких каверз и смут,
Ты напишешь об этом воспоминания на отходняке –
Тебя примут, но не поймут.

* * *
Переход к бессмертию, переход
от сомнений к вечности, от свобод
политических к неизбывной, той,
что находится за чертой,
обозначит странности – я и ты,
как вполне раздельные, сквозь чреду
смутных дней прошедшие до черты,
предоставят сведения суду.
Дознаватель примет нас в оборот,
и тебе с три короба про меня наврут,
мол, что я не лучший был и не тот,
о ком плачут в вечности и поют.
Ну и мне расскажут, что ты – не та,
что блудила много, теряя след,
выводящий к истине. Суета,
и жалеть о жизни резона нет.
Пристяжные ангелы – кто мы им? –
только души голые, дунь – и нет,
имена хорошие, остальное – дым,
к голубому берегу горький серый след.

* * *
В диком саду вишнёвом, где спутник твой
вдруг растает, как тень случайного сна,
оглянешься – надёжный, ощутимый, живой,
и настигнет тебя тишина.
Неумолимо она стоит,
в дымы одетая, в скуку ночную и тьму,
вызывая смятенье и стыд,
недоступные изобретательному уму.
Королева всех лабиринтов, приёмных суда,
богиня привокзальных проулков, где нищие спят
у мусорных баков, как попала она сюда,
в твой сон, в твой сад,
в твой город, где ты ходил и хотел любить,
в смешанное общество, где ты время тратил навзрыд,
но иначе не может быть –
она тебя победит.
Она перескажет истории всех племён,
надежды преступников, которые не сбылись,
и после собственных похорон
ты будешь таким же, как все уходящие ввысь.
Уходящие в ночь, как прекрасны призрачность, тени, забывающиеся черты,
свободные от соблазнов и неудач,
над отражением времени, как атрибут высоты,
в небеса поднимается серый и едкий плач.

* * *
Разговоры бессмысленные. На другом берегу ночи, где плещет день,
наши тени об ином говорят, совсем об ином,
в ряду бесконечных зеркал отражается тень
и исчезает днём.
Хочешь, отправимся в страну забытых богов,
где повелитель-сказочник предпочитает уют,
исправим прогнозы, усмирим дураков,
споём колыбельную,
все уснут.
Засыпает глаза песок,
засыпает глаза,
душно, но полнолуние обещает итог подвести,
непременно будет гроза
перемены сжимать в горсти.
Разговоры бессмысленные. Если кто-то умрёт,
сочиним балладу, расскажем, как был хорош.
Живой человек врёт.
Половина слов его – ложь.
Половина жизни его – обман, но зато он живой,
шевелит губами, соединяет слова,
свежая могила зарастает травой,
сочная и густая трава –
отражение смерти, ибо в стране зеркал
что ни день – ночь, что ни ночь – день,
у меня волчий, у тебя змеиный оскал,
слово – выстрел, тело – мишень.
Ты такая острая, как дамасская сталь,
Исаак Сирин, Иоанн Дамаскин
пели небо и иную печаль,
но меж зеркалами и небом вбит клин.
Разговоры бессмысленные. На другом берегу дня,
в доме, который легко разрушает свет,
другая красотка провожает другого меня
и смотрит мне вслед.

* * *
То, что всё было: удачи и неудачи,
город, снег,
ещё не значит,
что прожит век,
что время, тасуя лица,
не наоборот течёт,
что каждый из нас родится
прежде, чем он умрёт.
Послушай, глиняный человечек, сердце выцветших лет,
где у тебя помещаются имена?
Сюжет
запутан, но участь предрешена.

Хвалим праведников – стелется дым,
празднуем наугад
Новый год, Пурим,
Воскресенье, Сошествие в ад.
А потом глиняный человечек спросит: что ты праздновал, брат? –
глиняный человечек, крещённый огнём,
кусок обожжённой глины, вряд ли я виноват,
нагородили город, дышать невозможно в нём.
Хохотнуть, вздохнуть и пойти плясать,
кто-то пьёт коньяк, кто-то тянет мёд,
в наших краях нельзя на своём стоять,
через великую реку благоприятен брод.

* * *
здесь призраки таятся по углам
истории осмеянные мной
бабушкины склянки я выкинул
бумаги сохранил
ещё магнитофонные кассеты с осыпавшимися голосами

Карибское стихотворение

Совсем другой план у них. В тропиках, где жара
И патио, защищающие от жары,
Из всех мужчин лучше всех одеваются мусора,
Таковы правила игры.
Мусора ходят с достоинством, не пьют рома,
Не переругиваются, не окликают красоток,
Прогуливаются по окрестностям втроём, вчетвером,
Обливаются потом.
Но потом нахлынет ветер. Станет трепать пальмы, лозунги, юбки, волосы,
Карты окрестностей, судьбы, стены,
И научит каждого кричать не своим голосом:
«Кто мы? Где мы?»
Где мы, действительно, на этой или на той
Стороне земли, только море, парус,
Сам я мечтал быть рыцарем, стал плейбоем,
Да и вообще, сколько всем нам осталось?

Идеальные герои фильмов для взрослых,
Мусора в тропиках вальяжны, надменны,
Такое впечатление, что они посланы
Встречать хозяина на самую дальнюю пристань Вселенной.
Как раз на этом пляже приземлится космический аппарат,
Хозяин выйдет под стрёкот камер, сбросит пиджак
И расскажет, почему всё не так,
Где он промахнулся, попал впросак.
И его пожалеют, полюбят, поселят у моря в большом дворце,
Поскольку этот пляж – единственное место на свете, где ему почти всё удалось,
И, когда сам он увидит, что происходит с нами в конце,
Мулатка обнимет его, поцелует в шею и скажет:
«Не плачь! Брось!»

* * *
Ну и что? – у тебя спрошу я в итоге.
Ну и что расскажу тебе об Итаке?
Паки и паки, – поём мы о Боге,
Делаем ноги, – орём после драки.
Я хочу делать ноги, руки и вообще человечков,
Но не имею власти, и поэтому надо смириться,
Не проповедовать истины, не ревновать о вечном,
Жить себе прохожим, насмешником, очевидцем.
Но вот проходит мимо – чуть ниже меня, с ногами,
Головой, грудью, задницей, повадкой, походкой, ухмылкой,
Как она сделана, мы и близко и не постигаем,
Хотя надеемся, что легко и пылко.
В городе осень, зима, весна, лето и снова осень,
Под Крещенье – мороз, на Троицу – вёдро и зной,
Куда мы отправимся этим летом? – кто-нибудь когда-нибудь меня спросит,
И я вынужден буду ответить: это уже не со мной.

* * *
В очереди за хлебом,
За молоком, за пивом,
Хотел бы я быть нарядным,
Хотел бы я быть счастливым.

И, предложив подруге:
Пойдем, покурим в постели, –
Ещё от одной услышать:
Я с вами, я тоже в теме.

* * *
Хотелось казаться опасным,
Теперь это просто туфта,
Я был по-своему счастлив,
Не молодость – лепота.
Но в свете нового права
И взрывов в аэропортах
Моя легкокрылая слава
Пропадает за так.
В ходу иные герои,
У них иные личины…
Стремление ходить строем
Оказалось неизлечимым.

Опыт прочтения

О Главе № 95 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 55, 80, 134, 169, 171, 177, 206, 209, 210, 351, 355, 356, 416, 611, 642.
Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».