Ганна Шевченко, поэт, писатель, драматург. 4 книги. Живет в Подольске.
http://mv74.ru/gul/ganna-shevchenko.html

ГЛАВА № 73

Смерть – это всего лишь мнение о том, что мы не достойны вечности или, наоборот, что мы заслужили её отсутствие.

* * *
Золотистый день хороший,
время – полдень без пяти,
круг, крапивою заросший,
формы правильной почти

кем-то к маю, предположим,
здесь, на месте спорыша,
водружён, чтобы прохожим
было радостно дышать;

кем-то выложенный к маю,
до потопа, в тёплый день,
чтобы, ветки поднимая,
возвеличилась сирень,

или, может быть, рябина,
предположим, здесь росла,
изгибалась сердцевина
кривоватого ствола,

или ель движеньем сонным
тень бросала в форме дуг.
Всё прошло. Опустошённым
оказался этот круг

кем-то выложенный к маю
раздроблённым кирпичом.
Я о чём сейчас? Не знаю.
Полагаю, ни о чём.

* * *
Медлительно, как древняя пирога,
боками дымноватыми алея,
плывёт рассвет. Окраина. Дорога.
Век двадцать первый. Эра Водолея.

Земля нетленна, густонаселённа,
над ней столбы застыли часовые,
внутри двора от тополя до клёна
натянуты верёвки бельевые.

Поэзия закончилась. Ни песню
не сочинишь, ни горестную оду.
Лишь изморось над крышами, хоть тресни,
да санкции на зимнюю погоду.

Мой дом выходит окнами на небо –
я на него смотреть предпочитаю,
но Бог давненько в наших сферах не был,
здесь Докинза архангелы читают.

Вот и смотрю, надiючись на краще
(а що iще повинна вiдчувати?),
на то, что оказалось настоящим:
косяк двери, розетку, выключатель.

* * *
Мы брали снег и делали огонь,
но нам сказали: ждите, будет осень,
на пустыре, похожем на ладонь,
сегодня, возле виселицы, в восемь.

Мы так решили: встанем и пойдём,
посмотрим, для кого она желтела,
среди травы, исколотой дождём,
найдём её измученное тело

и воскресим. Пусть радость чистоты
красивых женщин, что на распродаже
себе купили новые зонты,
но ими не воспользовались даже,

пусть эта радость капает с крыльца
на острова засушенных газонов,
на двери, на улыбку без лица,
на улицы повешенных сезонов.

* * *
Ползёт, рубинов и неровен,
туманов мантию влача,
как лепесток, как выплеск крови
из-под удара палача.

Многоэтажные детали,
навстречу окна оголив,
во всю длину горизонтали
смиряют солнечный прилив

и бьются, словно волноломы,
в проём заоблачный, косой,
в травы изящные наклоны,
овеществлённые росой.

Пион. Сочащаяся язва.
Неон. Нечаянность. Не сон.
Он кем-то был рассветом назван
и поутру произнесён.

* * *
Смеркается. Встроенный в бок магазина
зелёным горит банкомат.
Над новым районом, над старой осиной
навис чернобровый закат.

Шумливо, умышленно, слезоточаще,
стирая балконную тишь,
прощальные капли зимы уходящей
срываются с жалобных крыш.

Я горечь весны с удовольствием выпью –
теперь холода не страшны.
Дома бесконечны. Светящейся сыпью
их панцири поражены.

И хочется с тем, кто разумней и злее,
беседовать начистоту,
и хочется долго по мокрой аллее
идти и идти в темноту.

* * *
С холодным расчётом стратега,
неспешны и полумертвы,
садятся кузнечики снега
на локти стеклянной травы.

Пейзаж чёрно-белой округи
опутала дымная сеть,
сугробов примятые дуги
уже начинают темнеть.

Начерчен рукой геометра
растрёпанной ивы овал –
наверное, менеджер ветра
деревьями повелевал:

размял молодые суставы,
обшарил сады городов,
на клумбах, как бонус, оставил
соцветья кошачьих следов.

* * *
Морошка, брусника, багульник, аир,
калужница и голубика –
заполнены полки отдельных квартир
чертами болотного лика.

Колышутся волосы голых осин,
и женщина глухонемая
выходит из дома, идёт в магазин,
солёную сельдь покупает.

Машина, медлительней, чем кашалот,
плывёт по земле мутноватой –
наш мир появился на свет из болот,
и станет болотом когда-то.

А прутья забора темны, как лоза,
но все же окинули светом
ту женщину, что не умеет сказать
и слышать не хочет об этом.

* * *
В изюмине ила,
желудке слона
я дафний ловила,
спустившись на дно,
но утро явилось
в проливе окна –
я шторы открыла,
и стало темно.

Звезда махаона,
подобно луне,
тепло трепетала
в волнах берегов;
зелёным неоном
над кронами пней
светилась коала –
улыбка богов.

Я пачкалась ртутью,
готовилась плыть,
себя равнобокой
дугой очертя,
озёрною мутью
поила полынь,
как будто бы грудью
кормила дитя.

Меня воспевали
три тысячи слуг –
ворон безголосых
полуденный хор,
но ждал в сеновале
бессмертный паук,
посеявший зовы
в пшеничный вихор.

* * *
Бересклет открывает глаза,
чтобы увидеть её,
молодую рябину
в чешуйках воды черноплодной.
На игольчатом небе
растут, как кристаллы, тельцы,
и тёмный пастух им играет
на флейте.

За окнами ветер.
Щетинистый город-кристалл
лучами районов
ночные поля освещает.
Он тоже телец,
пасут его тысячи трав,
и флейта-рябина
поёт им скрипучую песню.

Я рядом с полями,
лежу за кирпичной стеной.
Болезненный сгусток,
плазмоид, мне некуда деться.
Мой тёмный пастух
непонятную песню поёт.
Поёт и поёт,

не буди,
если поздно вернёшься.

Опыт прочтения

О Главе № 73 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 128, 140, 268, 269, 270, 271, 272, 273, 354, 377, 414, 433,
564, 611, 642, 659.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».