ГЛАВА № 61

После того, как всё случилось, люди сочинили время, чтобы думать, что ничего ещё не случилось.

* * *
О водах, а о чём ещё: вдали
что выбрала душа, не отрицая
себя в разделении тьмы
и света, пришедшего в сердце.

Граница дня и ночи отплыла
от пристани значения отдельных
яснеющих слов: позади
туман многолюдный и время.

Что выбрала душа, переходя
и выбирая прошлые подобья?
Среди всех вопросов про нас –
не сыщешь понятных и важных.

А важно то, что глубиной волны
легло под новоявленный кораблик:
обнимемся, душу простим
за сходство с людьми и туманом.

* * *
Сквозь гору, где прокопанный проход
два склона единит – восточный с тёплым:
выскажем, что вспомнится
о древней немирной печали.

На этом склоне войско, а на том
светлеет примирение, как утро;
звон летящий, сабельный
на стенах пещерных допишет:

Выкатывайся, яблоко, во тьму,
творя туннель, соединивший душу
с быстрым созреванием,
запрятанным в листьях, как память.

Последует ли за тобой рассвет
и где ты остановишься: в твердейшем
слове? Лишь движением
таким – назовём перемены.

* * *
Входит взгляд, благословен
блужданьем в холоде: река
его усвоит, покрепчает вслед
пенью, на душу ответить пытаясь.

Травы как система вен –
витиеваты, а пока
разглядываем мышцы на просвет:
сила взрастёт, наблюденьем питаясь.

Травы, вмёрзшие в речной
февральский лёд, зачем идти
на поводу у схожести, явив
образ прозрачной нетающей плоти?

В жилах стынет темнотой
желанье перемен: в горсти
крошатся льды, дарившие мотив,
к ночи которым навек изойдёте.

* * *
Посмотрит чайка в небо, вниз:
море где и люди? Лужи
так мелководностью кишат,
что не жалко слёз пролитых.

Не голос чувства волокнист,
влагу запустивший глубже,
а длящийся, как сырость, шаг:
угодить во взгляд крылатых.

О жизни, запасённой впрок,
скажем что морской замене
тоски – на свет, представший дном:
волокно отливно-немо.

Не размотается клубок
глаза птичьего, хоть зренье
вытягивается день за днём,
нитевидно, словно время.

* * *
Выстрел зацепит листву,
выше только чувства долетали:
думать себя наяву –
иначе не желали –

Тяжко сомненье: а вдруг
ранен этим «наше и не наше»
облачный отсвет, где юг
лежит длиной угасшей.

Стала ограда – расстрел
(начатый разграниченьем воли),
некто нарушить посмел,
а небо оживили?

Прутья темны, как пути,
пройденные пулями сквозь воздух
к небу, что дышит среди
мгновений огнехвостых.

* * *
С тяготением земным
боролся свет исхода:
словно воздушный поток – в высоту
людей вбирает ли свобода…

Кто развёл огонь, ронял
с огромной фразы – перья,
ветер толкая и чувствуя: верх
одержит знание о мере.

Мошкара плотнеет вкруг
костра – и в небе хмуром
нити молчанья вплетает в себя,
казаться хочет абажуром.

Одевать ярчайший свет –
задумка мелкокрылых,
вызнавших комнату взмахом извне,
где страх не долететь – укрыл их.

* * *
Бесполезно скоростью телесной
касаться того, что едва
пылать готово над отвесной
листвой, а чем была листва?

Протяжённость шороха съедали
шаги, как съедает огонь
бумагу с фразами печали,
душе темневшими вдогон.

Всё шагами приближали, кроме
(здесь – свет, не указан предмет).
Зола засела в долгом громе
небесном, а какого нет?

Несгораемое расстоянье
до неба, кто хвалит своим
отсутствием… В таком изъяне
словесный незаметен дым.

* * *
Снасти, скрипящие словом
на лучах: вот свобода
видеть, кто взошёл на светлый борт,
удел другой не ищем.

Встретит пришедших на взморье
неостывшая яхта –
и от неподвижности своей
отщипнута, как мякиш.

Гостем твоим ли, погода,
оказаться сомненью –
хлеб да соль едва ли поднесёшь,
всё – плаваньем заменишь.

Ветер, недолгим собой
опреснённый, как время,
видит: свет садится на слезу –
доплыть до рта солёным.

* * *
Почва знает, кто здесь ближний,
а какая страна далека:
но замутнён просвет безлюдьем ранним
и собой замутнён.

Кто пугливым иноземцем
отступал, все слова разроняв
приливу под ноги, листве под крылья,
промолчав на своём?

Стайка веточного треска
разбегалась от поздних шагов,
чешуйки затихания роняя,
как монеты на дно.

Чей там герб вчеканен – скажет,
приглядевшись, земля тишины –
и в человека, словно в линзу, вправит
свой теплеющий взгляд.

* * *
По центру помысла – говорят,
а с краю облаком перегрет
на воду глянувший разворот
небесный, бросивший в кислород:

«Лучей расслабленный перебег
на тела прилёг тряпицей:
тишиной пред словами поробев
(как иначе длиться?)».

Одни надеялись: сволокла
заря низинные зеркала –
не отличается, кто одет,
от плеска-возгласа перегрет

Заплывов узкие лоскуты –
озеро слегка прикроют;
нагота отражённой высоты,
остаёшься с краю.

Опыт прочтения

О Главе № 61 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 207, 209, 250, 271, 273, 413, 545, 587, 598, 611.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Андрей Тавров, поэт, прозаик, редактор. Более 20 книг. Живет в Москве. http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/tavrov-a

ГЛАВА № 60

Если смерть – это самое худшее, что может случиться с нами, то, значит, после неё будет только лучше.

* * *
Вослед листве я потянусь, вослед
тем птицам, что ложатся в дрейф на Запад,
оставив штрих и в небе дымный свет,
оставив крик и платья легкий запах,

оставив плоский край без ничего,
и тот отныне отражает немо,
как зеркало – держащие его
две кисти ангела, пятно дыханья, небо…

* * *
Почти отчизна. Нимфы говорок.
Дождь моросит, шепчась в сосновых ветках.
Пляж выдирает скатерть из-под ног,
и чаек узнаёшь в его салфетках.

Здесь сизый дым над крышами и шпиль,
две башенки над хрупким мезонином.
И зеркала волна не тронет – штиль.
Последний лист горит над магазином.

И если этот почерк приведёт
тебя, мой ангел, следом за собою,
то зрак, погаснув в полночи, найдёт
не шелест крыл, но губ пятно слепое.

Плыви же здесь, среди слепых аллей,
углов и лестниц, там, где свет рассеян,
сверкнув слезой – дорожкой ноябрей
и дрогнув веком – флейтою осенней.

* * *
Давний данник небес карусельных,
Антигоны любовник случайный,
побредёшь под московским свирельным
небом синим, свирельным и чайным.
Расшнуруй меня, ворог мой, время,
с подбородка – кроссовку с Итаки,
чтобы кровь, словно бренное бремя,
красным маком отмёрзла во мраке.
Заступи за последнюю тяжесть
девяти синих сфер захребетных,
шагом тем, что и мощен, и кряжист,
словно Моцарт в могиле для бедных.
Заступи, расступись, потому что
небом был тебе мир и что небом
был ты миру, тавром и подушкой
и воскресшему черепу – хлебом.

Стихи на Рождество

1
То, что отчаянье даёт любви,
назад та возвращает слабой складкой
портьеры, юбки, и лепные львы
сграбастать норовят её с оглядкой.
Ночь. Особняк. Свеча. Ни Боже мой –
здесь не найдёшь ни зеркала, ни двери.
Слепой Эрот, качая головой,
запрятался в коричневой портьере.
И сильно лупит ночью в волнолом
упрямая волна, фонарь прибрежный,
качнувшись в ветре, дребезжит стеклом,
куда ни бабочка, ни профиль нежный
не залетят, но, вспомнив их, приник
к волне, как к зеркалу, светящийся двойник.

2
В такую ночь, упавши на кровать,
ты спишь на ней, не оставляя пятен.
И бабочку ресницами поймать,
в твой сон влетевшую, тебе мешает катер,
чей борт елозит о ночной причал
и отдаётся в памяти, как эхо,
похожее на лишнюю печаль
при виде свежевыпавшего снега.
И ты встаёшь, и, распахнув окно,
глядишь на пляж и на фонарь у пирса.
Бренчит стекло. Белеет полотно.
Фонарь горит, как ангел, что явился
на крик о помощи, его повесил, но
взглянув в лицо, убавил свет и скрылся.

3
Фонарь дрожит в воде, звезду волхвов
рассыпав на неверные осколки.
Спит город, и с угасших потолков
слетает пыль и покрывает ёлки.
И если сам ещё ты не угас,
то в эту ночь ты призываешь пудру
на крылья, чтоб зажёгся синий глаз
и, мельтеша, взлетел навстречу утру.
И там, под серым куполом небес,
опередив упорного Колумба,
пусть он теряет зрение и вес,
как эта выцветающая клумба,
и трогает воздушный материк
из волн волос и складок золотых..

4
Дыханье, бабочка, Психея, Рождество.
И снег летит в лицо, как облак платья,
и не осталось больше ничего –
и пустоту уже не взять в объятья.
И лишь квадрига чёрная коней
влечёт за край пространства Аполлона,
и мириады бабочек-свечей
ссыпаются, не выдержав наклона.
Квадрига ли, громада парусов,
дыханье на окне – не всё ли это
равно, когда не слышно голосов
ни белого, ни остального света.
Фонарь горит. И не летит на зов
ни бабочка, ни с ангелом карета.

5
Один не спит ослепший особняк.
Но пуст приют российской Терпсихоры:
сезон закрыт, скрипичный ключ иссяк.
Забытый инструмент венчает хоры.
И только вдоль по улице сквозняк,
завязывая складки и узоры,
фонарь вращая, входит в коридоры
и там стоит, как чёрный луч в конях.
Всё, что пропало, оставляет след
и воскресает либо в форме краски
по контуру пропажи, либо свет
сгущая, образует контур маски.
Есть Ангел Пустоты. И смерти нет.
Но это всё не подлежит огласке.

6
Персей с небес наводит звонкий щит,
увенчанный расплывшейся медузой,
и взгляд её на улицы летит,
и сам себе становится обузой.
К уставшему от неба и земли,
внимающему тщетно пылу сердца
он долетает из такой дали,
что принимает вид единоверца.
И Троицы золотоносный смерч,
вращая Землю, Гончих Псов, Венеру,
не в силах прикоснуться к форме свеч
и только в тех глазах находит веру,
с которых больше нечего совлечь,
и, щёлкнув, снег летит, как платье с плеч.

7
Поднимем капюшон в честь Рождества,
изобразив подобье францисканца.
Желтеет в парке жухлая листва,
плечо вдаётся в полое пространство,
как в Лету платья материк, едва
оттрепетавшего вдоль музыки и танца.
И зеркало, вбирая кружева,
их топит, задыхаясь в пятнах глянца.
Но огненной пыльцой горят глаза
на спинах, что намного прозорливей,
чем локти, плечи, бабочка лица.
Жизнь начинается щелчком надкрылий.
Щелчком зонта. Подсовывая блеф,
о том любой глаголет барельеф.

8
В такую ночь сильнее пахнет лавр,
и сырость гулко шаркает в канавах,
и флейтою серебряный кентавр
запутался в серебряных агавах,
на остриях которых – тридцать три
(покуда снег не выпал) белоснежных
квадриллиона ангелов – замри! –
удержатся, изобразив подсвечник,
чей тонкий огонёк вздымает ночь,
все семь поющих сфер, гнездо с голубкой,
как тяжкой барки дно – мизинец хрупкий.
И хоть его, сломавшись, никнет ось,
мигнув, он прожигает мрак насквозь.

9
Ему навстречу тянется звезда.
К сырой стене бредут волхвы, верблюды,
покачиваясь, словно край холста
во время шторма на стене каюты.
Звезда горит. И ничего, что тут
её не видно, всё же отраженье
ты ощущаешь среди слабых пут
ресниц, в которых сильный гул и жженье.
Рвёт глотку в «Риголетто» старый шут,
и зонт спасается под колоннадой.
Осколок света несколько минут
удерживает свойство быть лампадой.
Вселенная – теплей, чем край руки.
И к Деве входят в полночь пастухи.

Опыт прочтения

О Главе № 60 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 135, 203, 206, 271, 272, 334, 349, 351, 352, 355, 357, 358, 377, 413, 430, 588, 597, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Станислав Бельский, поэт, переводчик. 3 поэтические книги. Живет в Днепропетровске.
http://www.litkarta.ru/ukraine/dnepropetrovsk/persons/belsky-s/

ГЛАВА № 59

Бог – это дверь. Человек – ключ. А вот войти должен кто-то третий.

* * *
подчиняя себя иной
желтизне обычного звука:
с проданными ступнями
состязаться – как говорить с монахом
(о фейсбуке насущном о славе
обнесённого чашей джедая)
только бы вышел снег
поверх памятливой грязи
кишащей
филантропическим сленгом

* * *
никто не
чувствует себя простым числом
в шашечной партии проигранной
/cнегу?/
не так ли с масштабом: упираешься
в заговорённый пограничный столб

* * *
измерять презрение в за-
шкаливающей табели о рангах
: здравствуй
солнце письмоводителя

гость ветра: впивайся
в отсутствие

печаль неловкий птенец
и перья чистит почтительно
но сумбурно

* * *
вышел контрафагот
и сообщил: отче
отцепись мечи
в июле не принимают

сквозь чемоданный дизель:
утекай
(и уменьшайся до кортиков)

* * *
учись рискованной плотности
гармонии меньших существ
чтоб растолочь наконец воду в ступе

то ли дело мясоедовская
можно вспомнить поцелуи в шею
и жирные вскрики соседей:
колышется речной фонарь
над запечатанной флягой
и прощание говорит на семи языках
некоторые понятны

иллюзии добывают шахтёры
и санитарки на конфетных плантациях:
с утра ты сидишь
на втором этаже дабл-декера
за статьёй о путешествии в немоту

вот и сложено домино в коробку
абсурдной верности
прощению подлежат
следы на сырой извёстке

давай распадёмся
на точку и запятую

о плотности конструкций

но
и любви рад как северному
течению
у опор моста

соблюдаем окно
с промежутками в дождь:
узкими отверстиями
в нарастании голоса

руина медузы

в природе не существует? прекрасно
а выносить надо
хлеб за скобки:
аккуратный множитель страсти

* * *
в животе круглая ямка
и в ней
два револьвера:
к нам приходили
а мы
не заметили

в ответ
отправим записку
в последнем вагоне:
всё понарошку
но
не забывайте
о почте

* * *
обретён
тон и запрет
и памятник
узкоколейной паузе:
не та гордость
а та уже
в схронах второго пилота

идём на балет
или в соавторы?

липко?
но зацепил-то
целое небо
а крошку с пола
слабо за две ноты

* * *
если-троллейбус:
вот ноты твои
до и соль
а за окном война
так и становишься домом

Обман

терять сознание
как маковое зёрнышко
и целовать подкожную дугу
ключичных впадин [мономаха]

* * *
днём с огнём
и каменным островом
(тем что быстрее слова
и чуть медленней
голубиной почты)
а ещё
с пухлым томом
о половой жизни ветра

* * *
а хочешь ли
точки расставить
пишущей машинкой
раннего месяца?

на языке
барсучий жир
переговоры возможны
только с играющим тренером

* * *
фортепианная нотка
машет ветвями:
река не удалась
и на проспекте
обрывки симфоний

так и оттопчешься:
не дирижёрской бородкой
а чередой восклицаний

* * *
утилизация варварских
солнц по четвергам:
тишина (наклонное пламя)
выращена группой любовников
и участников снега

Опыт прочтения

О Главе № 59 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 357, 372, 413, 497, 561, 587, 611, 614.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Сергей Слепухин, поэт, писатель, художник, издатель, культуртрегер. 12 книг. Автор Уральской поэтической школы. Живет в Екатеринбурге.
http://mv74.ru/upsh/sergej-slepuxin.html

ГЛАВА № 58

Лирические стихи – это самые изысканные, но все-таки консервные банки, куда закатаны и вкусная печаль, и сладкое горе, и надежда, что когда-нибудь тот, кто заставил тебя всё это пережить, отравится-таки твоими консервами.

* * *
Машина прошипела шинами,
Взъерошился забор, озверился,
Понабежали тени длинами –
Коротышами и детинами –
Замерить то, в чём дом уверился.

Жуть, трепет, страх ползли, задверные,
на дно палаты дурки бешеной,
ликуя и смеясь, наверное,
во мгле, на старый гвоздь повешенной.

В обличье букв и слов над безднами
культяпками стучали, ятями,
и пропадали под железными
завинченными в ночь кроватями.

И кто-то крикнул нам измученно
чревовещателя рыканием:
«Свободу усмиряют скрюченно –
то божья кара, наказание!»

…Скрутив «козла», махру отборную
насыпав, в половине пятого
конвой ушёл на двор в уборную,
и в окнах за решёткой чёрною
скончалось время, в точку сжатое.

* * *
«Пустота как присутствие…»
Д. В.

Опасность обычно таится с наветренной стороны,
Тени убийц копошатся в бездонных зелёных лужах,
Вентиляционные шахты отрыгивают из глубины,
Дремлющий запах горя вываливая наружу.

Он и есть, по сути, последняя темнота,
От голоса, ставшего чуждым, глаза отрешаются спешно,
Фонари, зажигалки – выкинь! Куриная слепота!
На ощупь! Только на ощупь! Если спасёшься, конечно…

* * *
На поверку вещи границ не имеют,
серебристая тень и чернильный омут
не удержат предмет в постоянных пределах,
не смирят в запёкшихся очертаньях.

Вот и мы из собственной формы уходим
величаво, с гордой хвастливой осанкой.
Что нам абрисы, контуры, силуэты,
несвобода, данная при рожденье!

Лёгкий шаг бесчисленно множит склоны,
чистят небо ангелы, крыл не жалея,
наблюдают сверху глазами птицы:
мы храним себя не дольше мгновенья.

* * *
Мир потускнел, стал мокрым, грязно-серым.
Скудеет шарканье в больничных переходах,
Скрипит каталка, чья-то труповозка.
Так в преисподней стонут поезда.

Открой глаза, чтоб их захлопнуть снова.
Приложишь ухо к черноте могильной,
Биенье жизни прожитой услышишь
В ребристом горле скорбного туннеля.

Ах, огненная гусеница вербы,
Накаливанья нить пушистой лампы,
Светильник в старом храме изваяний
В конце пути, там где-то, где-то там…

Обмяк контактный рельс, «М» кровяная
В палате интенсивной терапии,
Лишь провода от капельницы сбоку
На фото доставляют слабый ток.

* * *
Мраморные берега станций метро,
браслеты света в чёрном рукаве,
сочит под шпалами шалая вода,
ближе к свету – воробьи и крысы.

Кувалды сбивают накладки с рельсов.
Вырубленные в бетоне могилы зернисты.
Для свежих шпал, новоявленных трупов?
Играет шпала? Своё отыграла?

Прячется ночь желтками яичными.
В голом тоннеле вентиляционные шахты
гонят стужу в метро, в холодных струнах –
долгота, счислимая приблизительно к смерти.

* * *
по животу который
под пальцами поджимается
в подлесок прячься
зверёк пугливый
извивается червь
на части разрезанный
запретными словами
вползает в ухо

темнота колодца
зиндан подмышечный
паук
нависаю
слюной на нитке
холодильник задрожал
завёл тряскую песню
что-то и в тебе
жалобно передёрнулось

любви испарения
солёные запахи
трутся сбиваются
пускаются врассыпную
по плодам узнаю их
на вкус
на ощупь
с терновника виноград
с репейника смоквы

Из Горана Бреговича

Снова ветер, ветер свистит в ночи,
И собака во тьме рычит,
Непогасший отблеск искры свечи
«Выводи машину» кричит.
Прокачу, красотка, садись со мной,
Я-то знаю, что ты не прочь,
Это тачка смерти, но я живой,
Я тебя укачу в ночь.

Опусти стекло, дай вдохнуть, дыхнуть,
Освежи немного меня.
Намотал круги, поломал свой путь,
И внутри не осталось огня.
Только ты качаешь не в такт головой,
Говоришь, что сможешь помочь.
Это тачка смерти, а я живой,
Я тебя увожу в ночь.

Прикоснись ко мне, ты совсем дитя,
Пахнет кожа парным молочком,
Позабуду о смерти, с тобой летя,
И сыграю с судьбой в очко.
Я к началу жизни несусь, заводной,
Чтоб конец увидеть точь-в-точь,
В этой тачке смерти, пока живой,
Навсегда уношусь в ночь.

* * *
Пребывание тела в пространстве
сродни бесприютности тени,
просветлённый проём
лишь блазнит в непролазном лесу,
жизнь течёт изнутри
водосбором прохлады и лени,
через миг исчезая,
как тени крыло на весу.

* * *
Иллюминация отчаянья: зажечь все лампы!
Пыль стереть с чёрно-белых «влюблённых».
Больше нет языка сказать всю правду,
лунное зеркало – белладонна.

Ложный бог наказывает, истинный – убивает.
Имена – скелеты, их плоть в могиле.
Я тебя так любил, а ты – зараза!!!
Неделимы атомы – боль, и только…

* * *
Чем ближе к Солнцу, высотник, тем оно холоднее,
Утечка ли кислорода, запахи темноты,
Я гляжу в лобовое: двое, один – заметно бледнее,
Но сбитый с небес лётчик, к счастью, Сергей, не ты.

Судорожно хватаешь всё, что в горле застряло,
Сырое, зелёное, дряблое, постный Рембо сонет,
Белые карлики кутаются в космическое одеяло,
До жуликов, дыр этих чёрных, дела пилоту нет.

Донорское лицо под шлемом грустит одиноко,
В одной из немых галактик, на одной из глухих планет.
Трагический Робокоп – удар электрическим током
В стране, где, увы, веками выдуман белый свет.

Памяти Алексеева
«Что видно из окна»
И. А.

Злая маска лица,
и на череп косынку надели,
простынёю казённой
застелен медлительный взгляд,
за стеною окна
двор больничный, грибочки, качели,
и кончается жалость,
мечтается к маме – назад.

Лысый дядька, серьга.
Дерматин на кушетке помятой.
Телик, плеер, таблетки…
Опять не дают умереть.
Не читать, не стонать –
обезьяной сидеть виновато,
будто Брейгель дежурный
назначил смертельную клеть.

Голубым и зелёным сползло
то, что жизнью казалось,
нос приплюснут к стеклу,
в промежутке зависший мертвец.
Ты пока не смердишь, человец,
подожди ещё малость,
в передозе трамала
настанет счастливый трындец.

* * *
как мышь в ночном горшке несётся время
года кругами в страхе нарезая
не будет продолженья в лад и рифму
зверёк издохнет завтра поутру

Опыт прочтения

О Главе № 58 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 55, 80, 205, 210, 211, 249, 268, 269, 332, 349, 358, 413, 497, 531.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Алла Горбунова — российский поэт, прозаик, литературный критик. Живет в Москве.

ГЛАВА № 57

Если ты бездействуешь, за тебя начинает работать твой ангел-хранитель, а работник он никакой, потому что способен только охранять

* * *
возлюбленный моей юности,
роющийся в помойке,
прекрасен, как возлюбленный моей юности
на престоле

хрупкие, ничьи
бомжеватые смыслы-птицы
на социальном дне

дно
птичье пение
запах сырого мха
дедовский ватник, штопаные штаны

теперь у нас только
весёлые песенки в голове
как у щегла
«плить-пить-пить»,
«пить-попить»
и ничья весна

светлое у тебя лицо, кто ты
тленная, смертная зелень и нежные
цветы, перворождённые
на краю болота

Трактат о трёх солнцах

у ангелов всегда впереди восток, кромка зари,
солнце нетварной любви: перед правым глазом
оно – как солнце земли, перед левым – луна земли,
а перед обоими – то и другое сразу

у чертей тоже всегда впереди восток, линия тьмы,
любви к себе и к миру тёмное солнце соби,
перед правым глазом – солнце земли, перед левым – луна земли,
и они сливаются, когда открываешь оба

у людей стороны света назначает восход и закат
природного солнца, люди смотрят вперёд и назад,
видят линию тьмы и первую кромку зари,
независимо от того, что у кого внутри

на Небесах и в Аду обращенье лица
отделяет зерно от волчца:
кто попадает в Ад – повернёт к Богу зад,
кто попадает на Небеса – поднимает к Богу глаза

это истинная разница между западом и востоком,
между линией тьмы и первой кромкой зари,
это две разных любви, и какая из них царит
в душе, обернётся итогом её и истоком

природное солнце кажется ангелам чем-то тёмным,
это солнце растений, солнце людей и животных,
оно зачинает дички, и оно зачинает волчки,
его свет воспринимают природные наши зрачки

однажды природное солнце погибнет, но солнце на Небесах
будет сиять в своих радужных поясах,
и тёмное солнце Ада в своих кольцах тьмы,
и кто знает, кто скажет, под которым окажемся мы

Пробуждение леса

*
шла бабушка-верба с горбом из снега
наклонялась к земле и вовсе упала
а весна пришла – горб растаял и встала
девушкой, оглянулась:

у подруги-ивы на ветвях серебряные пуховки
земля – как жираф в проталинах пятен
ждёт пыления орешника
и жениха медвежьего

*
иные спали глухо и крепко
в чешуйчатых робах почек
а кое-кто оставался зелёным
под снегом, как толокнянка

проснулась от яркого света
берёза – по ней ползёт жук
жаль тех, кто в начале лета
умрёт, как гусиный лук

*
в устье зимы снег состоит из начал
весны: иглы, шишки, ветки с куста
в истоке весны земля – последний причал
последнего снега куска

уже он ручей – для него началась жара,
а для цветов не кончились холода,
ночью снится посконный мужицкий рай,
старый крест, вечная воля и борода

*
осина на вырубке
ольха на пожарище
берёза на брошенной пашне

цветут в разноцветных серёжках
передают друг другу привет по ветру

– хорошо на пожарище?
– привольно на брошенной пашне?
– светло на вырубке?

на пожарище пахнет скорбью и одиночеством
на брошенной пашне пир сорняков и грачей
на вырубке солнце греет старые чёрные пни

*
в ночной печи горят берёзовые дрова
утром после дождя на крыльце цветные разводы –
золотой пыльцой написанные слова
о первозданной тоске, растворённой в природе

жреческие слова
в дыме костра
покуда мы закрываем печной заслон и
спим в тепле как звери в логове до утра
и другие слова
пишут звёзды на наших ладонях

*
после зимы
на сосне распустились почки
и там оказались
листья!

Жирный в утреннем свете *
(японская песенка)

Я просыпаюсь в утреннем свете
Я просыпаюсь весной в похмелье
В ресентименте и одиночестве
Жирный в утреннем свете

Свет весны проникает в моё окно
Заливает мою постель
Я просыпаюсь небритый потный
Жирный в утреннем свете

За окном утренний дождик и пение птиц
Что-то благоухает что-то цветёт
Машины и мокрый асфальт и я
Жирный в утреннем свете

Моё тело голое на постели
Светлые тени ползут по стенам
Я пью утренний кофе и ем круассан
Жирный в утреннем свете

Каждую складку моего тела
Проницает утренний свет
Преображённый сияющий я
Жирный в утреннем свете

С маленьким членом между ног
С мягким, уязвимым таким животом
С катышками в пупке на простыне
Жирный в утреннем свете

Вот он весь я как на духу
Ни тени щадящей милосердной лжи
Без одежды без воли без любви
Жирный в утреннем свете

В моем похмелье цветёт сирень
Поливальная машина дождя
В моем похмелье нет тебя я один
Жирный в утреннем свете

Перед лицом нового дня, космической чистоты
Перед лицом тщеты и божества
В моей сперме в моём поту
Жирный в утреннем свете
_________________________________
* Есть песня японского музыканта Kazuki Tomokawa «Fat in the
morning light». Эта песня на японском, и автор данной главы
не знает, о чём там поётся, но, исходя из названия, он позволил
себе предположить, каким бы мог быть текст подобной песни, и
написал это стихотворение.

Опыт прочтения

О Главе № 57 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 95, 171, 203, 204, 208, 268, 270, 271, 319, 355, 413, 465, 531, 611.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Олег Асиновский, поэт, 3 книги. Живет в Москве. http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/asinovsky-o

ГЛАВА № 56

Желание прочесть дважды уже раз прочитанное обнаруживает нашу тупость. Желание прочесть трижды – ум. Желание забыть прочитанное трижды – мудрость.

ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

Чудо

На самом последнем маленьком небе
Воздух глубокий как осень в которой
Деревья в листве из леса ветвей

Летят и листва сама от себя
Прячется на ветвях ни рыбин ни птиц
Ни души из листвы на тропинках лесных

И тени своей осенней длинней
День и в тени деревья своих
Листьев летят одни в небеса

Другие с небес и высится лес
Сам над собой и в чаще лесной
Ни ветвей ни стволов за осенней листвой

Деревня

Солнце другое за ручьём и рекою
И кто-то в берёзовой роще чужой
Не плохой не хороший и осень в берёзах

И грозы и гром и тревожно светло
От грома и гроз и в чаще оливы
И пальмы дожди с них обратно

Бегут из радуг в грозу и страшно
В лесу и ветр осенний утешен
Не сдержан и нежен как деревня под снегом

Озеро

До неба трава и в ней острова
И материки тумана росы и птаха

С травы срывается вниз открывается
Вид на туман и росу птахе растут

Капли дождя в облаках берегах
И летает она в осеннем дожде

И день на крыле у неё на одном
И ночь на другом ни светло ни темно

И лицо как окно и осень как дом
С высоким окном лёгким ледком

Луна

Деревья так легли как будто сруб здесь был
И серые стволы белели из травы
И тени их ползли среди камней листвы
От первой до звезды последней и нездешней

И снег горел в кромешном как снег окне осеннем
И не было окна и дверь была луна
И шёпотом за дверью звёздам и деревьям

Иней

Иней на ёлках рябинах берёзах
И синяя осень на листьях в иголках
Голубая и леса справа налево
Качается сердце и слева направо

И на маленьком небе самом последнем
В убранстве осеннем туман на деревьях
И в капельках снега хлопья дождя
Иголки листва в голубом синева

Снежинка

Птичка сложила крылья и жили
Они и пели от птички отдельно
То вместе с нею и ветер веял

Она парила в крылах сложив их
Как стог то выше травы то ниже
И гром из крыльев гремел светлело

На перьях небо в грозе осенней
В дожде дождинках в траве и листьях
Звезде снежинке в осенних ливнях

Дождь

Ниже ручья пустыня звезда
В пустыне горит и птица летит
По ручью поднимаясь над клювом крылами

И как будто в тумане деревья на время
Листва навсегда и влетая в туман
Вратами дождя роса становилась

У птахи на крыльях и капли большие
Взлетали струились с маленьких капель
Облака проплывали мимо дождей

И птице грозе гром громыхал
У неё на крылах и после дождя
Осень пришла и звёзды зажгла

Лицо

Настала пора расставанья душа
Обретала черты лица и свои

Теряло лицо и зияло оно
Рядом с душой и сияли его

Очи и лик струился с души
В листья цветы и невидимой жизнь

Лика была счастливым глазам
Птицы зверька как снежинка тепла

Зверь

Не был в лесу зверь и к нему
Тени из леса летели и ветер

И эхом дождя по небу листва
Вослед своей тени по небу летела

И небо светлело над ним и дожди
Шли из листвы по тропинкам лесным

И то птицей кружил то полз как змея
С облаков на себя он после дождя

И мог не дышать и как воздух глотал
Душу и плоть свою одинок

Грустный как лёд зверёк ручеёк
Ни очей ни лица у зверя ручья

И теней снегопад в тишине завитка
Сердца зверька и в конце октября

Тело душа как метель на губах
И в деревне нельзя мне без тебя

Тишина

Осень и воздух как облик ребёнка
Весёлый и строгий и днём и ночью

Одно и то же и который не прожит
День позади тела души

И тише и тише жизнь и то ближе
То дальше душа сама от себя

И встречается взгляд с глазами своими
И гаснет над ними как бы чужими

Себе на лице детском и смех
Над собой смеётся далёким и тёплым

Остров

Островок и на острове в поле нескошенном
Лёд как на озере и воздух как домик
Для плоти с душой и в домике том

Никто не живёт кроме чёрного
Ворона с холода кого-то он ждёт
И осень пройдёт и снова начнётся

И ждёт не дождётся то как шорох взовьётся
Окошко то в чёрном сводящем с ума
Опять тишина в капельках льда

Праздник

В шуме лесном и грусть и покой
И гул голосов и как будто не свой
Голос у снега на дорожках известно
Ведущих куда в тишину и пока
В лесу островок то живущего врозь

То вместе с душой сердца её
В тишине снеговой нервной седой
И день не за днём и сердце потом
Сначала душа безучастна и цап
Птаха зверька и как ястреб луна

И опять тишина и ворона как солнце
И снежок осторожный на дорожках безмолвных
И одно и то же и то двое то трое
С тобой и со мною нас и ребёнок
Не ранний не поздний и как бы не осень

Облако

Облачко в озере живёт и такое же
Знакомое незнакомое на чёрном окошко

Небе горит и снег и дожди
Не вверх и не вниз и вечер как лист
По небу летит медному тих

И сердце болит у листка вечерка
И примята трава и медвяна тоска

Вечер

Коршун утешен тишиной и в кромешной
Парит тишине как рыба в реке

Над рекою и лесом под кровом небесным
И снова не вечер в облачке сердца

Ни ночи ни дня и кругом тишина
Осторожна слышна как полёт мотылька

И кто-то из леса глядит и реки
То как птица летит то как рыба плывёт

И крыльями бьёт шевелит плавником
Пушистый зверёк снежок мотылёк

Опыт прочтения

О Главе № 56 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 94, 95, 139–140, 250, 372, 413, 551, 561, 611, 635,
637, 657.

Отзыв №1
Гуля Р., 36 лет, Стерлитамак.

Сразу скажу, что я не большой любитель поэзии. И хотя по русской литературе в школе были одни пятерки, в том числе и за сочинения, не считаю себя каким либо знатоком в этой области. Поэтому заранее прошу прощения, если мысли будут сумбурные или язык коряв.
В «Антологии анонимных текстов» стихи очень немногих авторов мне понравились, потому, что непонятны, потому, что непривычны размерность или отсутствие рифмы. Но вот 56 глава меня «зацепила» сначала эпиграфом. Как он оказался точен! Получилось всё так, как и написано. Я невольно перечитала трижды, так как не смогла понять сначала стройности изложения, затем тут же захотелось перечитать, т.к. поняла, как эти стихи надо читать, и уже только на третий раз смысл и живые картинки от увиденного стройно встали передо мной. И да, долго не могла забыть, долго на душе было тревожно.

И сердце болит у листка вечерка
И примята трава и медвяна тоска

В стихах Олега Асиновского много странного, хотя простые слова, но непривычное для «классических школьных» построение, отсутствие знаков препинания, рифма появляется не на концах строк, а в середине, порой рифмы нет совсем. Но повторно прочитанные становятся стройными, логичными, певучими, и меня это очень удивило. Но, наверное, в стихах ведь не это главное. Главное, чтобы «зацепили» и не отпускали.

…и сердце потом
Сначала душа безучастна и цап…

Мне показалось, что автор написал свои стихи для меня и про меня, девочки из башкирской деревни. Это всё мое:

Грустный как лёд зверёк ручеёк
Ни очей ни лица у зверя ручья
И теней снегопад в тишине завитка
Сердца зверька…

И это моё:

И на маленьком небе самом последнем
В убранстве осеннем туман на деревьях
И в капельках снега хлопья дождя
Иголки листва в голубом синева
И это про меня:

И тише и тише жизнь и то ближе
То дальше душа сама от себя
И встречается взгляд с глазами своими
И гаснет над ними как бы чужими
Себе на лице детском и смех
Над собой смеётся далёким и тёплым

Ваш проект называется «опыт прочтения». Да, я приобрела опыт, думаю, что он не просто полезен, т.к. ничего раньше не читала кроме классических школьных стихов, а очень полезен, современная поэзия для меня – открытие. Не скажу, что большинство произведений «Антологии анонимных текстов» мне понравилось, скорее наоборот. Но ведь попадаются стихи прямо «твои-твои». Кроме того, я прочитала всё, что нашла в интернете об Олеге Асиновском, в том числе и критические статьи и отзывы, и аналитические тексты, что раньше мне бы и в голову не пришло делать, т.к. далека от поэзии.
Спасибо за то, что подняли меня над земным бытом, над семейными заботами и прочей обыденной суетой.
На самом последнем маленьком небе
Воздух глубокий как осень…
_____________________________________________________
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Герман Власов, поэт, переводчик. 4 поэтические книги. Живет в Москве. http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/vlasov-g

ГЛАВА № 55

Жизнь расправляется с нами при помощи смерти. А любим мы её за то, что делает она это с нами не настолько жестоко, как могла бы

Князь не от мира сего

1
Не зябко? – Очень! Плащ без рукавов,
громаден капюшон, толстоподошвенны
не наши башмаки. Взгляд нездоров,
но – голубые, пристальные. Собственно,

вот человек сей – тих, белобород.
Мерлушечий тулуп напротив выискался:
– Из-за границы, знать? От докторов?
Швейцария, припадки? И не вылечили?

Переплатили, стало быть, втройне?
А мы им верим! – Сильно ошибаетесь
вы в случае моём. Сам Шнейдер мне
дал на дорогу денег. – Знамо, та ещё

поклажа, всех вещей-то с узелок
линялого фуляра. – Вот ведь оттепель,
а если бы мороз? Отвык, не мог
и знать, что холод. Шаг чугунный, оторопь.

– Вот, в этом узелке вся суть: она –
не фридрихсдоры, не наполеондоры.
Что генеральша вам Епанчина? –
Последние в роду своём – без гонору;

Ни лев, ни мышь, а некий имярек.
Воксхол, на Вознесенский вышла троица.
Се узел, узелок, се человек
не ведает, на что и где устроится.

До пола не охотник и пока
не переулок, но – проспекты, улицы,
огни… А ты – ступай за мной, строка!
Ещё покажется, ещё стушуется.

2
Польсти, польсти, – уж я тебя уважу!
А ты – польсти, потворствуй, хохочи.
Забуду всё: семью, детишек даже.
Плясать пойду – ты только не молчи.

Ан нет вам! А и знаю! Будет точно:
фамилия Барашкова, а с Тоцким
знакомство водят. Раскапиталист,
член компаний, обществ. Через вист

вхож в превосходный дом Епанчиных
(из всех на выданье красивее Аглая.
Арманс, Коралию и Пацкую – всех знаю!),
дела свои проводят через них.

Сам заскорузл в подъячестве своём:
– В театрах на балет имеет ложу.
Чиновные глаза горят огнём:
– А с Лихачёвым – нет. И быть не может.

3
Дверь скрипнула, а дальше голова
просунулась, покои осмотрела.
Дверь распахнулась, обнаружив тело.
– Фердыщенко, – оглашены слова, –

Жилец. Пришел предупредить: взаймы
мне денег не давать. Довольно странно –
одни буреют, а другие сразу
линяют ассигнации. Да, мы

соседи! – Следом новый господин –
обрюзгший, тучный, с баками, усами,
огромными навыкате глазами:
– Сын друга моего. Ну, точно сын.

Носил-с вас на руках. – Но мой отец –
уже как с двадцать лет… Да, ровно двадцать
и месяца три. Доводилось знаться
и с матушкою. – Также не жилец:

спустя полгода от простуды… – Полно!
Не от простуды – с горя! Был влюблён
в родительницу. Князь дышал неровно,
через платок решил стреляться он.

Взвели курки, взаимно пистолеты
к сердцам приставили, лицо к лицу глядим,
но чудо: слёзы брызнули, не дым.
Великодушие, объятия, обеты,

уступки, примиренье тут как тут.
– Папаша, вам накрыто, остывает!
– Несчастный Иволгин… Да разве так бывает?
С фамилией Фердыщенко живут?

4
И часа четверти не минуло
после размолвки, как, спеша,
она спустилась вниз в гостиную
диковинку смотреть, ежа,

слёз не смахнув. А рядом вторит ей
подростков и прислуги хор:
заместо Шлоссера истории –
ежа купили и топор.

– Зачем топор? – Полтину спрашивал
мужик, а уж топор хорош.
Вот и подарок князю вашему –
с салфеткою в корзинке ёж.

Оспорила, вручила денег и
ежа просила передать
глубокого в знак уважения.
– Прикажете как понимать

всё это? Ёж тут – аллегория?
Досада? Шалость, может быть?
Но слышен смех её, и более
всего он украшает быт.

– Голубчик, только уж не вырони!
– Покойны будьте, донесу!
Мелькают в переулке спинами,
иголки держат на весу.

Получен ёж. В смущеньи деть его –
куда не знает. Но, смеясь:
– Как это хорошо, что дети мы!
– Не то: она вас любит, князь.

5
Довольным засыпать,
вставать ещё счастливей…
А хочешь испытать,
что в жизни этой ждёт, –
есть местный водопад
холодный и красивый.
Он ниткою с горы
белесою течёт.

Пенится и гремит,
всю ночь в деревне слышал,
как падает струя,
сердясь, о валуны.
Вода меня манит,
и я сегодня вышел
гармонии просить
у водяной струны.

Мне думалось: он здесь,
всего в пяти минутах
ходьбы, а я иду
к источнику полдня:
– Он сможет остудить
горячечную смуту –
он брызгами обдаст,
он исцелит меня.

И вот, когда в груди
от слёз тепло и тесно, –
я захочу взойти
на ту площадку, где
всей жизни впереди
встав у струи отвесной,
я снова был везде
и не бывал нигде.

Там Город Золотой,
там всё смелей и краше
И над землёй пустой
он высится, парит.
Там дети принесут,
слетев от старых башен,
как голуби, письмо,
и запоёт Мари.

6
Будь по слухам ты князь или граф,
вещим ухом прислушавшись к раю, –
напиши мне в альбом, каллиграф:
Я в торги не вступаю.

Ниже месяц поставь и число –
этот странный девиз, и образчик
своеволия ляжет на дно
в кипарисовый ящик.

Да хоть рыцарем бедным, людей
принимая за робкое чудо, –
посмотри, сколько взрослых детей –
в никуда, ниоткуда.

Дура с сердцем и дура с умом –
душ двоих не настроены струны, –
всякий в ящике прячет своём
синяки от фортуны.

Так зачем человеков ловить –
Галилейское чудо не ново;
или можно на свете любить
и уто́к, и основу?

7
Королева, содом, розы манят алькова.
Дышат, сердятся тройки. Молчит бубенец.
– Доползёшь на Васильевский за три целковых?
– Доползёт, о моя королева! Вконец

жечь постылую жизнь (ей цена – полкопейки);
ночью – ветер в лицо, паровоз и река.
Кто там тихий сидит на кленовой скамейке,
чья там жданову жидкость разлила рука?

Но всё это потом, а сейчас колоритно,
эфемерно, с романтикой вздорной внутри.
Посмотри, как пылает камин, как горит он –
нешлифованный этот алмаз. Посмотри:

отражается женщина в нём, и блаженный
и суконный мужик от такой красоты –
удивлённый и тихий, скупой и безмерный –
видят сон, и смягчаются дивно черты.

Опыт прочтения

О Главе № 55 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 32, 80, 169, 235, 326, 349, 353, 356, 413, 431–432, 583,
599, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Артем Верле, поэт, кандидат философских наук. Одна поэтическая книга. Живет в Пскове.
http://www.litkarta.ru/russia/pskov/persons/verle-a/

ГЛАВА № 54

Своё очевидное превосходство поэт должен скрывать различными фокусами, которые называются талантом.

Шлифовка линз

под лени светлой пеленой
под пыльной пеленой

неясного тепла
антиматерия снега

и нежная кожа людская
и блёклая одежда

какой-то старушки
последние деньги
последние деньки

и всешние вообще
и вешние вообще

просторные поля
для размещения сил

сил медленного реагирования
и выходной

и свежий самолёт

* * *
мы с тобой крестьянствовали
на глухом хуторе

мы глушили рыбу
в устье Янцзы

в центрифуге мы сливались
в комок плоти

я запил тебя виски
ты – затеплила сигарету

и пастор отпевавший нас
крикнул нам: хай!

Просеивание

прикоснулся к кнопке включения
почувствовал что существую

от глянцевой поверхности её маленького тела
я распространяюсь со скоростью света

пальцы – рука – плечо
и всё остальное

как удар током
как большой взрыв в миниатюре

какое-то время я ещё могу сдерживать взрывную волну
говорить

но кажется
это сильнее меня

* * *
я сбрасываю маску
как Мольер

я срываю голову
как Робеспьер

я бросаю голову
в орущую толпу

толпа подбрасывает
с презреньем мою голову

чествует своего благодетеля

* * *
пора не помнить

живое тело
привычка
заячья шкурка

пора не помнить зла
пора говорить глазами

ты смотришь в сторону
и говоришь

что у тебя есть
определённые сомнения

* * *
свершая очередной смертельный
шаг – голос замер

дыхание перешивало
пустоту вдруг открывшуюся

и веко передёргивалось
в звенящей сосредоточенности

часы шли за часами
и что ни сделаешь

всё – прахом, всё – растрачено
всё очумело враз

* * *
ты роешься в гнилых
отбросах – крыса

и здесь и там
ночуешь на грязи

сам мир тебе не блажь –
обнимемся ж по-братски

товарищ – поцелуем
скрепив весенний раж

Printemps

В колеях было по горло воды.
Деревья стояли в два раза протяжнее.
Совсем лёгкое небо парило,
как свежевыстиранные простыни.

Мы приближались к ручью.

Мы шли на крик.

Случай в Париже

Ограбили! Ограбили!
Кричала старуха
В городском парке
Пока мы перешёптывались
Улицы рушились с шумом
Новых монет
Маркиз съязвил:
«Что за знойный брюмер», –

А потом мы расстались
Я – с правдой в сердце, а ты –
Слегка замечтавшаяся
На гильотине

* * *
там за домами – небо
цветом схожее

с цветом стены душевой
в общежитии

от кого-то в толпе тем временем
вдруг пахнуло

застиранными простынями
и стало казаться что счастье –

что это счастье
. . . . . . . . . . . . .

Опыт прочтения

О Главе № 54 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 207, 271, 329, 348, 349, 355, 375–376, 413, 553, 597, 598, 611.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Ника Батхен, поэт, писатель. 2 поэтические книги. Живет в Феодисии. https://45parallel.net/nika_batkhen/

ГЛАВА № 53

Надо найти маленькое зло, посадить его в горшок, поливать два раза в день, удобрять, прищипывать цветки, беседовать с ним перед сном, и через некоторое время на его ветках появится удивительное уродство – плоды добра.

Поэма муэрте

Ветер сегодня – с материка.
Тень маяка – стрелка солнечного хронометра.
Время морит своих детей,
Поедает их одного за другим,
Слушает гимн колокольный
И опускается в синюю глубину.
Мементо муэрте –
Знает любой росток,
Поэтому и прорывается на восток,
Сквозь рыхлую толщу тех, кто однажды был.
Билль о правах не приемлет приставки «бес» –
Смертный считает чёрной благую весть
И вырывается из мягких лап Азраила,
Словно Моше из Египта – Израиль ждёт.
…Знаешь: с последним вздохом расступится Красное море.
Демон Эдема откроет ворота в сад.
Тысяча тысяч яблок, одно моё,
Если найду – сорву, и оно споёт
Ой лели-лели, майн зиценю, баю-бай,
В маленьком зёрнышке смысла – на терабайт,
Глупые змеи не знают добра и зла,
Злато бесценно, дочка, – такой расклад,
Здесь не бывает ни холода, ни жары,
Сладкая правда яблочной кожуры
Сделает Евой любую бабу –
Бом!
Вот она – девушка, нежная, в голубом,
Платье из облака, думает, что нага,
Прячется за охапками тростника,
Дразнит бельчонка,
Гладит слона – привет!
Ева, как ветка дерева, спит в траве,
Ева в раю – я.
Вру.
Вотще.
Там, за воротами, – нет ничего вообще.
Голоса, вкуса, мамы и простыни.
Там не горят огни.
Не говорят.
Не знают.
Там завершается прахом любовь земная.
Ненависть.
Старость.
Всё остальное тоже.
В эту глухую тьму и не посмотрит боже
Мой или Пьера, Махмуда, Ли Бо, Татьяны.
Бог занят делом – спасает сирот и пьяных,
Ангелы чистят перья
В моём альбоме.
Их не бывает, думаю,
Дамы в доме,
Дом на вершине – небо глядится в окна,
Мёртвая женщина требует зуб за око
Я отдаю серёжки, хитон, сандали –
И грамоты, бэйджи, книги, кресты, медали,
Снова вхожу рыбой в чужую реку.
Имя – Никто.
Должность – бессменный рекрут.
Слово мое – алиф, добро и райдо.
Рада ли, что умираю?
Рада.
Рада не раю, не чистоте и слади,
Рада, что время больше со мной не сладит.
Рада ответу века – что там, за гранью.
Рада ладони на неотжившей ране.
Рада, что встречу… или не повстречаю.
Мёртвые ходят мимо, не различая,
Не различаясь – тени на то и тени.
Белый маяк. Стрелка по кругу. День и
Ночь на пороге. Хоть бы дожить до снега.
Хоть бы вернуться в город, босой, как Некто,
Стать для себя Киркой и Пенелопой,
Вытащить сердце. С перцем поджарить – лопай!
Скверная пища. Яблоко ближе к телу
Что я хотела,
То и собрала.
Ева…
Маленькая весёлая королева
Кроликов и ромашек,
Райская птичка божья,
Дама Адама.
Время натянет вожжи.
Скатится в пропасть лунная колесница,
Нечему больше биться, смеяться, сниться,
Некого трогать, нечего пить до дна.
Ева навстречу смерти идёт одна.
…Пахнет конями, дымом, огнём, как будто
Ветер добрёл от Трои до Тарханкута
Завтра все станет кончено.
А пока
Я зажигаю лампу у маяка!

Трель

Вид на жительство в рамках земного шара
Шанс клошара. Лишь бы не оплошала
Тётка-трасса… Выведет – не поймаю
Птицу, что так отчаянно рвётся к маю –
Пой! Над разливом, над синей поймой,
Над берёзовым облаком.
Блоки туман облёк.
Косная тонна тверди – и уголёк
Выведу на поверхности: «С добрым утром», –
Мой ответ печенегам и камасутрам,
Всем теориям эго и равновесий
Вместе весело. А иначе зачем быть вместе?
Руки-веточки, дерево от корней,
Дереву сверху явственней и видней,
Для чего петляю по переходам,
Задыхаюсь, словно вхожу в охоту,
Закрепив флажок на затылке бритом,
На потеху Мартам и Маргаритам…
Птица Майя, ослепшая нота ля –
Умоляю, вырвись из февраля!

Вальс цветов

Где твоё небо, смешливый грешник
Хватит ли вёсен навеселе?
Пусть для тебя расцветёт подснежник –
Белый на чёрной сырой земле.
Пусть лепестками осыплет вишня,
Яблоня вздрогнет над головой.
Каждый на свете немного лишний,
Каждый однажды взойдёт травой,
Ночью проснётся звездой на теле,
Утром сорвётся пчелой в гамак.
Ландыши, лютики, иммортели,
Всё что угодно – только не мак!
Только не красный, в степи, по склону
Жадным пожаром среди камней,
Щедрым потоком, густым, солёным,
Медленней… медленней… холодней.
Капля – росинка. Цветок ромашка.
Дерево – липа. Гора Тепе.
Машка в Смоленске. А здесь рюмашка
Льётся и падает по тебе.
Брошены кости, стихи сгорели.
Ворох каминных былых бумаг.
Пусть для тебя расцветёт в апреле
Всё что угодно – только б не мак…

Тетрадный галеон

Какое время – скворчит, грачит
И каплет наперебой.
«Почти летально, – ворчат врачи, –
Без боя…» Но бог с тобой.
Весна заварит зелёный чай –
Попробуй и не пролей.
Представь весёлый разлив ручья
Дорогой для кораблей.
Оставь монетку, забудь фонтан,
Разуйся – уже пора.
Ты станешь, маленький капитан,
Колумбом всея двора!
Наметишь карту до гаража
Откроешь пустынный сквер,
Избегнешь бури, и миража,
И гнева всевышних сфер.
Смотри, куражится попугай,
Смеётся: «Земля, земля!»
Смешную сказку не отвергай,
Поднять паруса веля.
Постигнешь славу чужих небес,
Вернёшься – не гранд, но дож…
В окне на пятом ревёт Кортес:
Его не пустили в дождь.

Лунный улун

Учиться говорить словами чая…
Вода ключа под генуэзской башней,
Охапка можжевеловых ветвей,
Пригоршня шишек от сосны со склона,
Округлый чайник.
Глина и огонь.
Белёсый пар сольётся с облаками,
Вода плеснёт и вздрогнет, охватив
Сухой остаток тощего куста.
В нём жёлтая река, дожди, и джонка,
И ловкость пальцев, пахнущих жасминов,
И память поцелуев китаянки,
Застигнутой возлюбленным врасплох,
И пение – конечно, по-китайски –
Беспечного бродяги-соловья.
И память переполненного трюма,
Плеск волн в перегородку, наледь соли.
Матросский волк на палубе танцует.
Он хочет рома. Чай вбирает ритм
И отдаёт его воде и пару –
Копыта, барабан, турбинный рокот,
Стук сердца – тут-не-тут и ты-не-ты.
Нет пустоты.
Теплом обогащённый,
В руке тихонько светится фарфор.
И чайный лист колышется. И тает
Глухая, утолённая тоска.
Секунда забытья.
Глоток горячий
Мой мир как дом,
И каждый звук как «ом».
И небо перевёрнуто вверх дном.
Осталась точка времени и места.
Огонь, вода и право первых нот.
И чай ночей.
В последней чашке – счастье.

На всех – одно.

Опыт прочтения

О Главе № 53 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»:29, 202, 232–233, 272, 334, 348, 352, 354, 355, 356, 357,
413, 551, 551–552, 635, 637.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

ГЛАВА № 52

Опыт прочтения

О Главе № 51 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 173, 208, 236, 249–250, 332, 353, 357, 413, 444–445,
561, 598, 611.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».