Николай Байтов, поэт, прозаик, бук-артист. 12 книг. Живет в Москве. http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/baitov-n

ГЛАВА № 71

Человек, собирающийся по-настоящему изменить жизнь, сначала должен попытаться изменить смерть.

* * *
Кто привык в себе вертеться,
непрерывно говоря,
у того сухое сердце
и большая голова.

Этот гномик, в общем, комик,
фигурально назовя.
Иззырэнибоди гоинг?
Или ловит соловья?

Что-то вроде клоунады:
на арене, под свисток,
соловьиные рулады
ловит, бегая, в мешок…

Соловей поёт наотмашь,
разевая клювный рот.
Поздравляет весь народ наш
без цензуры круглый год.

Неужели в клетке тесной
сквозь искусственный сезон
орошать сухое сердце
соловьиною слезой?

Между рёбер в тёмный гробик
он не ляжет ни за что.
Иззырэнибоди гоинг? –
Улетел. Ему смешно.

* * *
Вековые традиции русского кваса
образуют основу народных картин.
Основной представитель рабочего класса
на Рогожской заставе заходит в трактир.

Соблюдая порядок народного пьянства,
благовременно он выпивает и ест.
Перед ним за столом представитель крестьянства
развернул приключений помятый реестр:

он качался на сопках манчжурского вальса,
он питался червями в японском плену –
вековые традиции русского кваса
сохранять здравый смысл помогали ему.

* * *
Звонкий цокот насекомых.
Ничего не говори.
Это первый из симптомов
назревающей зари.

Набухающий нарыв
светит гневом, гноем, кровью.
Облака полнеба кроют,
светостворы затворив.

Будет ветер, буря, мгла,
как по писаному должно.
Ничего сказать не пробуй:
все реченья ненадёжны,
из известных тебе формул
не пригодна ни одна.

Безответственных центонов
продувной авторитет –
замусоленный рецепт,
бесполезный при симптомах
проникающей зари, –
всё забудь и цепь порви,
ничего не говори. –
Звонкий шёпот насекомых
просочился изнутри.

* * *
Почему-то куб и шар
превратились в шум и шквал.
Умные, трещат по швам
чертежи Малевича.
Поменялись лох и сноб
в зеркалах, как гоп и стоп,
и стою я, словно поп,
у престола дремлющий.

Ежедневно тут и там
меня давят стыд и срам.
И природа жухнет в хлам,
и роятся бедствия.
То и дело стар и млад
делают мне шах и мат.
Этому я очень рад:
меня любит Лесбия!

* * *
Слышишь свист? –
Это вечерний звон.
Это визг
тучи безумных звёзд.
Будто проснувшихся пчёл
рой или даже сонм
сразу, где луг расцвёл,
сухо воздух сечёт.

Тяжкий мёд
здесь соберут они. –
Их влечёт
множественный аромат
мифов, мечтаний, снов,
счастья, скорби, вины –
наш коллективный вздох,
пар, нисшедший во мрак.

Сладкий прах –
тёмной материи снедь.
Там экстракт
душ наших копится впрок.
Там, смешав наши лица,
некая умная нефть
гравитационные линзы
заполнит в толщах миров.

* * *
Шёпоты волн и пена,
ветер и штиль в полнеба.
С плеском в тёплое море
упали круги:
это больные луны
сами собой нырнули
и искупались обе
в бледной крови.

Бледный фонарь на вахте
медленно и некстати
врозь раскачался с палубой
и не в такт.
Мальчик бормочет клятвы,
ищет в тумане пятна,
тянется вместе с паузой
длинный страх.

Смотрят в испуге души:
дальше погода хуже.
Только из пены вовремя –
ноль в ноль –
выздоровевшие луны
всплыли по курсу шхуны
и расплескались в море
новой волной.

* * *
За окном, где берёза мёрзнет или рябина,
посинели снега, замигали огни в деревне.
Вот и ночь подплывает к пологому берегу мира,
чёрным небом касается белого оледененья.

В чёрном небе толпятся электромагнитные волны –
и ближайшие, и из самых дальних окраин –
и колеблются в тусклой мгле деревенские окна,
озаряемы бегом телевизионных экранов.

* * *
Поцелуи планетарных ланит
расцветающий приветствуют крест.
В эту ночь пересеченье орбит
производит столкновенье и треск.

За оградой по колено хмельно.
С колокольни – за ухабом ухаб.
Разноцветное пасхальное «О»
набухает, будто ноль, на губах…

Опыт прочтения

О Главе № 71 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 151–153, 210, 269, 272, 355, 414, 488, 531, 533, 589,
642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Михаил Вяткин, поэт, литературтрегер. 2 книги. Живет в Москве. http://www.litkarta.ru/russia/moscow/persons/viatkin-m

ГЛАВА № 70

Читателю важно помнить: «Умные люди, не найдя общего языка, заказывают другое блюдо…»

* * *
дефекты текста – это голова
дефекты неба – это голова снаружи

как несложившиеся слова
или пустая гора

а крест – это человек
таким он вырос
таким стал
но как ему больно

* * *
тени отбрасывают людей
люди избавляются от себя
а из этих себя высыпаются сущности

Святой Дух их подбирает
немножко плачет
складывает в свою копилочку

* * *
допили чай
перекладываю ложечкой пустоту
из своей чашки в твою
теперь у тебя две пустоты
а у меня – ни одной

радуюсь
только виду не подаю
очень уж хочется смотреть –
как ты каждый день другая

лицо прячешь в тумане
зову тебя – Млн Млн Млн

вот допили чай
перекладываю не подавал хотелось

ты потом встряхнула
спрятала в ладонях
приставила к себе

нельзя было смотреть
обязан ходить
я внутри земли
какая ты Млн
с обнажённым телом

лицо прятала в тумане

* * *
я просил
отпусти меня в пространство

я просил
отдай мою трёхмерную форму
и мои любимые трёхмерные мысли

я устал от других измерений

я устал от слов
они не оканчиваются и не начинаются
и от людей похожих на слова

я молчу
но не стану глотать своё молчание
пусть оно заполнило мой рот и занавесило глаза

буду молчать
это единственное что я умею делать

жизнь – совсем не то чем мы здесь занимаемся

* * *
кто – это личность
но если изменить целеполагание
он – КтоПьяница вдвоём с КтоЭлектричкой
и воздух уже не стоит на ногах

горизонт задирается вверх
провода образуют пространство
целеполагание – свойство пространства

ПоэтОбалдевший
слегка воспарил
он вызывает протуберанцы

он КтоВидит в капусте поэтический образ
ботинки его позади
кепка снаружи
но тело

в листья капустные КтоЗаворачивай голубцы
он КтоТуши их с кетчупом
начинай КтоЕсть в темноте

пока готовишь – исчезают глаза
рельсы – побоку

хочешь примерить на себя эту фразу
вырванную из контекста кашляющего окна

тогда всё равно
ползёшь ли
опоздал с рождением
или воздух

сумей потерять себя несколько раз
он

* * *
гулял по небу панбу
менял галсы
нос совсем чур-чура не давался

на пяти к исчезнеовениям смысла
испуг е-бук
овениям мысла
шёл по облакам и пугался

с детства взрослые не понимали
называли дурачком
в шляпе и в кармане и босиком

шёл панбу по облакам и пугался
нос в закат утыкался

* * *
найти себя
и отказаться от себя

искать себя где собой
и не найти
всё равно отказаться
когда человек рождается
люди воздуха
ставят ему могильную плиту

потом испаряются
карандаш-беспорядок
воробьи прыгают
ты это я
всей душой
а они – меня залезть в подвал
следовать и ничего не понимать

всё равно – ура
вокруг нас-ты-я – линия и пятно
чтобы найти себя
вновь
грядка тюльпанов
и опять отказаться

любимые глупости
любимые грамматические ошибки
языческий Христос

* * *
отдай мне трёхмерный облак
пусть летит он во мне надо мной
и вобла с икрой

измерения – всадники
но их четыре

и противоположность сну
и не бодрствование
и не жигулёвское

сквозь ушко́ лжи
подкопчённый воздушный пузырь

сквозь Петровский парк
мертвецам запретили танцевать

летит во мне надо мной
и его – четыре

* * *
про богов которые пригласили меня
должен же сопровождать их кто-то из людей
но что они делают со мной
почему ведут под руки как слепца
зачем отнимают мою незамысловатую иронию

теперь они стали моими глазами
чтобы я не видел
а вспоминал
всякие ухмылки наклейки и вывески
город с вечно испорченным пищеварением
прохожих которые не верят своей жизни

переперченная картошка чужих чьих
чудовищное недопонимание ничьё чьё

и почему я упираюсь
этими глазами
и бормочу – мы все слепы
слепы
ради надежды и ужаса
ради устремлений и отчаяния
ради сомнений и забытья

размеченная судьба
дореволюционный совок
подмена поэтических образов

* * *
в чужом пространстве
сорок тысяч я
ночь глупостей
ночь сквозь глаза
прозрачные одежды
потрогать твой живот

смыслы нужны для вычитания действий
трафареты увиденного завтра
где на стене босые лапки смеха
за поворотом – перекрашенное небо
и гул гуляет по углам

сорок тысяч я уйти не могут
как замедлить эту музыку за окном
воровство букв и цифр
немая дверь
разжёвывает горькую надежду

между бёдер
мы это мы?
мои руки – идиоты
мы это ты?
глубина стареет медленно

потом костёр разложил и книжку долистал
всё дымал дымал
– что это – свечность – что это?

Опыт прочтения

О Главе № 70 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 55, 80, 204, 205, 414, 507–508, 532, 561, 611.
Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Лета Югай(Елена Фёдоровна Югай) — поэт. Родилась и живёт в Вологде. Выпускница Вологодского государственного педагогического университета и Литинститута им. А.М. Горького. Стихи публиковались в газетах «Литературная Россия», «Литературная газета», журналах «Новая Юность», «Дружба народов», «Дети Ра» и др. Автор нескольких поэтических книг. http://www.litkarta.ru/russia/vologda/persons/yugai-l/

ГЛАВА № 69

Человек, который очень быстро бегает, ещё при жизни способен вернуться в исходную точку своего путешествия, обнаружив именно там все чудеса мира.

* * *
Но всё имеет форму и число,
И форма не случайна, но свободна:
Тычинки, угол отраженья света,
И стрекозы витражное крыло,
И беспощадный социум подводный,
И время появления планеты,
И телескопа круглое стекло.

* * *
Всё было наполнено смыслом,
Словно летним дождём:
Розетки листьев манжетки,
Дом из ивовых прутьев.
И смысл проникал повсюду,
Меж лепестков пиона,
Смысл заполнял зазоры
Меж рукавом и рукой.
Семы падали с неба,
Ноты клавишам-листьям,
Делали всё тяжёлым,
Тревожным и неуютным,
Словно удар пиона,
Когда одного вы роста,
Словно бы гирьки яблок
В холодных мокрых руках.

* * *
Ду-душа
В стебле, полой трубке.
Воздух-дух
Делается слышим.
Полушар
Из цветочков хрупких.
Выдох-слух.
Дылда прочих выше.
В дудки дут.
Будних пчёл услада.
«Как зовут?» –
«Дягиль». – «Очень рада».

* * *
Камни поют – перекаты,
Кажется, льются ноты.
Ноги обув волною,
Бурной и мелкой пеной,
Ходишь по ним, похожий
На старика с клюкою –
Сгорбленный, но богатый
Переливаний звоном.

* * *
Вечер гаснет.
Небо глубже темнеет.
Веер газа –
Синеватый огонь.
Ветер, гавань
Издалека виднее.
Вечность, галка,
Гнездо под крышей, ладонь.
Вера – Вега –
Небесное постоянство.
Сверху тяга,
Куда бы ни забрели,
Цвета снега,
Связующего пространство,
Света нега
Падает до земли.

* * *
Дневная темнота леса
Не опасна. Как пёс
Не бросится понапрасну.
Он сильнее, но умный,
Положит лапы на плечи,
Оближет лицо,
Попросит погладить.

* * *
Дерево-дева держит
Весточку вверх на ветках.
Горнее сердце гонит
Соки из почвы в почки –
Лишь бы лицами листьев
Сонно смотреть на солнце,
Только б цветов ушами
Музыку мушью слушать.

* * *
Ты ничего не знаешь об этом мире.
Ты от него защищён лазоревой скорлупой,
Дощатым забором,
Полноцветной сиренью,
Крапивой-шипицей,
Мокрый беспёрый птенец.

Слизень-близень, ушко-улитка,
Выгляни за калитку.

Белый росток,
Расколи деревянный орешек.

Время приспело,
Яблоки налились,
Путники за оградой состарились.
Мир катится в пропасть, колёса скрежещут, искры летят.

* * *
Соседка выполола молодую здоровую лебеду.
Я её принесла и посадила у нас на грядке.
Посмеялись, но разрешили. В саду,
Где живёт ребёнок, странности происходят в штатном порядке.
Летом она разрослась огромным кустом,
Серебрила руки, по вечерам показывала небылицы.
«А в войну её ели …» – «Кто? Зачем?» – «Узнаешь потом.
Всё равно узнаешь, куда тебе торопиться».

* * *
Лет с семи работала: поле, дрова
И младшие все на ней.
Мир раскалывается на острова.
Между ними – море теней
Умиравших, забранных в лагеря,
Выработанных на заводах….
Ходила в школу три февраля да три января.
Мир требует перевода.
С пятнадцати лес валила, зима,
Всё себе застудила.
…Тени близких любящих пап и мам –
Не было, хоть и были.

Или вот: цветы в гранёной воде,
Журнал в переплёте
И малыш. А мама-начальник где?
Горит на работе:
В синем кителе переправляет лес,
Пока вода не упала.
…Тени разбиваются о волнорез.
Детства как не бывало.

И на этом смысле, собранном по сердцам
Продналогом, комбайном,
Вырастает страна чужого отца,
Непонятная, дальняя.
А приходят домой – словно дюны песка,
Пустота и порядок.
Может, где-то припрятано два колоска,
Стопка тонких тетрадок.

* * *
«Четвёртый этаж, двадцать седьмая палата.
До четырёх мама спит, подожди у входа».
У медсестры голос – орбит двойная мята;
Волосы – мёд, стоявший на случай четыре года.
Тогда я подумала, вот я и стала взрослой:
Тот, кто лежит в палате, он всё равно ребёнок.
Помню, как мне казалось, что все меня бросили
В чужой кровати среди холодных пелёнок.
Сестра ругалась, а потом вернула мне Барби.
Подала, как ножницы, – к себе тонкими ножками.
И я играла, что я злой пират с бакенбардами:
Повязка на глаз реальная, кинжал в руке понарошку.
….
А во что сейчас дети играют, ужас один!
Им никто не указ.
Да была бы Барби женщиной, она б не смогла родить,
Такой узкий таз.
А жвачки эти, химия, они вызывают рак.
А слова – разве это речь?
Насмотрелись кино, всех этих ненаших драк,
Как же их уберечь…
…
Приехали в Заборье – в пальто, на машине.
Мужик их увидел, и кулаком: «У! Менеджеры… чёртовы».
Они обрадовались: ну всё, перестройка победила,
Если в Заборье знают слово «менеджер»,
Мир изменился бесповоротно.
…
А там, среди всего этого барахла
Лежит – представь – самый настоящий кусочек смысла.
По ошибке, продавщица не разобрала,
Что действительно товар широкого потребления.
А он лежит себе, начищенный добела,
Переливается всеми цветами мысли,
Подходит ко всем домашним приспособлениям.

* * *
Все идут по домам, а у тебя дополнительные заданья.
День – молоко с кислинкой – сворачивается в вечер.
До темноты ты не покинешь здание:
Гаммы и повторенья, врастание в стул и вгрызанье в вечность.
Где-то имеем в виду родник журчащего пенья,
Небо полёта и абсолютного знанья.
Лестница вверх бесконечна, и ты на второй ступени.
Здесь камни, камни и молоток твоего внимания.

* * *
Девочка шьёт бальные платья серой фланели,
Крутится колесо, стучит иголка.
Пули летят через город, идут недели.
Город обложен со всех сторон, да всё без толку.

Каждое утро от мутного небосвода
Ждёт она ясности, ждёт победного марша.
Ей невдомёк, что город ушёл под воду
За неизвестные ей прегрешения старших.

И на окраинах воздух водой пронизан,
Мимо строений ползут донные твари,
Люди включают на полную телевизор,
Чтобы не слышать стрельбы и не видеть зарев.

В центре, пока игла не выйдет из строя
Мерно стучит машинка, но пульс её всё капризней.
Девочка шьёт бальные платья сложного кроя,
И убирает в шкаф – до наступления жизни.

* * *
У этого дерева необъятный обхват ствола:
Улитка шла четырнадцать суток и всё же не обошла.

У этого храма четыреста шрамов в неровной коре:
Булавки, монеты, вросшие в кожу, будто жуки в янтаре.

Под этим сводом всегда начало июня и ветерок,
Он любит стоять у дорог, звать путников на порог.

И каждого выслушать и пожалеть готов,
На это ему восемьсот раскрытых листов.

Хоть каждый волен рубить его в угоду лодке или костру,
А всё же дерево остаётся нетронутым поутру.

Опыт прочтения

О Главе № 69 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 36, 80, 95, 121, 169, 171, 182, 202, 203, 245, 268, 349, 350, 368, 370, 371–372, 373, 414, 433, 530, 544, 561, 583, 587, 597, 611, 636, 637, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

ГЛАВА № 68

Если стихи не могут ввести в заблуждение самого поэта, значит, скорей всего, они написаны зря.

* * *
Месопотамия бежала на восток
теряя дыхание
как теряют обозы преторианцы и бессмертные боги
на самом деле притворяющиеся таковыми
иные цвета уже заставляют любить по-другому
висячие сады
пески
и молитвы выпутывающиеся из твоих волос
словно пленники из пут
мы добежали до белой реки
такой трепещущей и детской
и книга ног
и книга рук
солёных и резких
была надорвана на этих первых страницах
и сны приходят
и уходят
только дыхание остаётся

* * *
я начинаю свой рассказ
и Озирис и все леса вокруг моих ладоней
заполненные солнцем и ломкими раковинами оставшимися
после тебя
на три локтя вглубь
на три взгляда в сон
и сан
и сын
правильно ли идёт отсчёт времени или всё завершается в
небесах
как завершается суета
и Птаха и серые будни в офисах
и сети
в которых барахтается жизнь человека
я опять требую равноправия у себя
того кто внутреннего моря копирует сон
и своим рукам и твоим волосам
и моим плечам и твоему языку
тёплому
сладкому
и непонятному
о боги
о страхах говорящие
и ночи
и круглосуточные магазины вдоль дорог
словно точки точки точки
в этом бесконечном упоминании себя рядом с тобой

* * *
много или мало
молоко разлитое в порту таможенниками великого Озириса
словно персидские драхмы уже ничто
и ничто уже Персия
и Фивы ничто
и катилось солнце за море
и ночь приближалась
как приближается царство единого царя
и царицы его
мы стоили у врат твоих
и брат
и брат брата
и Афина бесстыдна
словно сто тысяч веток винограда
и око Икара
и стомегабитный интернет
всё на службе царя Македонии
и Эстония
и Спарта
маленькая девочка
брошенная в пустыне караваном
религиозным
как сто тысяч лет истории великого Цептера

* * *
александрийский синдром
словно автодром
выходишь на прямую и втапливаешь тапок в пол
и мал золотник
и дорог
и дороги ведут всё как-то мимо храма
в пустыню где одни монахи и греческие туристы
словно у Дона Хуана закончились спички
и он идёт за ними к ближайшему супермаркету
Сфинкс и компания
и сто тысяч гребцов на галерах
и Фрейд и Гомер
и его наложницы
и его стражники
беспробудно пьющие и поющие хвалу фараону Аменхотепу
я засыпаю в твоих объятиях
собираясь как родинки на плече
выслушивая всё что ты думаешь
по поводу взятых в заложники пассажиров Боинга 747-го рейса
Карфаген – Рим
и всех его стихов
запечатлённых на камне
в камне
и под ним

* * *
греческое вино
или просто вина гражданина и рабовладельца
не царское это дело
всё ведёт в царство живых и мёртвых
и царей
и цариц
и нас с тобой
как ведёт нить внутрь одежды
славная теплотой и темнотой
Будда спящий с Афиной
целующий плечи и колени
и одиночество бога
как и одиночество человека
не более чем текст
и текст жизнь наша
и жизнь текста наша жизнь
изнываем в постели от непонимания
словно до пяти утра
ждёшь пока крикнет стражник на стенах Иерусалима

* * *
мы любим войну
когда войска с левого берега Нила переходят на правый
и обратно
и манёвры
и пена у самого края воинского строя
ни больше ни меньше
фараон спит и спит его библиотека
запечатанная воском и мёдом
и солнце капает на копья
и блестящие тела рабов дополняют всё это великолепие войны
мы любим состояние
которое только напоминает нам о мире
только напоминает
воспоминание это минное поле настоящего
осторожно всматриваясь в горизонт с уже запущенными
облаками стрел и криков
говоришь «Фивы наши»
и ваши и твои и Соломона кольцо на пальце безымянном
словно победа
тела над телом
и души
над пятым томом
большого орфографического словаря

* * *
одни будут слишком семейные
другие будут слишком авторитарные
третьи некрасивые
карфагенянки и их маленькие рабыни из Мексики
можно сто лет доказывать фараону о целесообразности
строительства
сети мобильной связи на краю пустыни
а можно до утра запереть в себе страхи и налогооблагаемые
минимумы
и пальцами довести до оргазма
дочь Лесбоса
пьяную
словно флотилия старых баркасов и галер
архангел Гавриил
и все остальные мужчины поймут меня
трудно быть верным
как и трудно быть любимым

* * *
так говорил Сон
и его сетевой администратор
загробной жизнью интересуются те
кто не знает что делать с этой
мудрецы
фараоны
танцовщицы
мужчины двухэтажные автобусы
плавающие по Трафальгарской площади
и стены
и стены
утыканные пиками и пакетами с гуманитарной помощью
я люблю тебя так
как любят водяные мельницы воду падающую с высоты
одного локтя
и НЛП
и практики буддизма
и сын наш
я каждое утро уговариваю солнце светить дальше
независимо от того
что утро ждёт от нас
и что мы ждём от него

* * *
да будет так
сбываются только хорошие сны
Эхнатон и Нефертити
серые глаза и пуговица в маленьких пальчиках
крутится словно колесо солнца
Ра и родинки на спине
меня замучила идиосинкразия
дочка бога пустыни
постмодернизм и неустроенность в быту
вот и всё
что держит поэтов в этих гулких храмах
слова сказанные спросонья
несут весть о новом потопе
о новой тарифной системе
и гулкие улочки Иерусалима встречают с радостью наш
маленький караван
идущий из ниоткуда
словно ниоткуда маленький городок на границе владений
человеческих
что-то типа Вифлеема
или Тира
вот поэтому и есть в этом всем смысл
как у поэзии есть музыка
а у снов велосипед
водка
и богоспасательная идея
фараона Хемингуэя

* * *
если переплыть море можно оказаться позади своей тени
царь Соломон и его тысяча наложниц
верных как швейцарские часы
его военно-воздушные войска
и сны
собирающиеся словно складки одежды вокруг усталых пальцев
завоевать Египет легко
завоевать себя сложнее
так и хочется что-нибудь поручить своему сетевому
администратору
новые стихи
новую любовь
или новую жизнь
во всем этом безобразии научно-технической революции
и пропасти между тем
что мы называем жизнью
и ощущаем жизнью

Опыт прочтения

О Главе № 68 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 95, 169, 174, 203, 204, 233, 268, 269, 349, 350, 351,
352, 355, 356, 357, 414, 561, 598, 611.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Майя Шварцман — поэт, скрипач. Родилась в Екатеринбурге. Окончила консерваторию. Живёт в Бельгии.
http://magazines.russ.ru/authors/s/mshvartsman
Работает в оркестре Европейской филармонии.

ГЛАВА № 67

Единственное, чему может научить опыт, – это тому, что ошибок в жизни, как и в творчестве, не бывает.

Скандинавские гастроли

Вид сверху бесхитростен и старосветск:
там дремлют коровы, там бухта подковой
согнулась на счастье. Всяк в Швеции швец,
а также игрец на дуде тростниковой:
заштопает сети, протяжный свисток
подаст и отчалит рыбачить у дамбы –
и тотчас же флейты вздохнёт голосок
завистливым эхом: и нам бы, и нам бы…

Закрякает селезнем сизый гобой,
в ответ рефлекторно икнёт селезёнка.
Не держит ни стройность шеренги, ни строй
уставшая стая, а йод и зелёнка
для ранок и ссадин темнеют внизу
разводами пятен, землёй и кустами, –
когда ещё сядем… Пророча грозу,
рокочут литавры: устали, устали.

В потрёпанных нотах трещат корешки
при взмахах страниц на крутых разворотах.
Натружены крылья, но так далеки
ещё луговины, и путь не короток.
Добраться бы к ночи сквозь облачный чад,
устроить привал – хоть в Карлстаде, лежащем
на речке Кларэльвен (кларнеты, молчать),
спуститься к осенним коралловым чащам.

Но рано снижаться. Летишь и летишь,
забыв от усталости даже чирикать.
То смотришь, как такты расставил камыш
в приземистых зарослях нотной черники,
то просто на ход пузырей подо льдом,
на скованность стылой земли под арестом
зимы – и вздыхаешь бог знает о чём,
кочуя, как Нильс, с перелётным оркестром.

* * *
Поплавком живот – на сносях планета,
кто внутри живёт – пробивайся к свету,
Млечный Путь – молокой, Земля – икринкой.
Вся планета небу – в глазу соринка.
Если космос тряхнёт – взрыв большой, ухаб ли –
не сморгнёт слезы, не уронит капли,
вроде прежних чернильниц-непроливаек.
Поплавок утонет – душа всплывает.

Пузырёк тепла, на хребте шерстинка,
головастик жизни, движок инстинкта.
Запятая юрко стремится к бегству,
собери их все и рассей по тексту.
Но самих пророчеств читать не надо,
не смотри в упор, чтоб не ранить взглядом,
закрывай глаза, если реют близко:
сразу хруст хитина, разрыв мениска.

Запах крови ширится ароматно,
забирает в космос, обратно в матку,
в потайную люльку, под плед плаценты,
в ноздреватый морок, в секрет пигмента.
Не родиться вновь, не прийти с повинной
Млечный Путь свивается пуповиной,
захлестнуло шею, ослабьте вожжи:
я умру молодым, но как можно позже.

Последний новый год

Чтоб кровью скрепить уговор,
довольно одной из иголок.
Вливается в вену раствор,
и странно колышется полог
над койкой, и невмоготу
осмыслить: бессилие, жар ли
свивают во тьме духоту
в фестоны невидимой марли.

За дверью мельканье; и стук
и хохот доносятся в щёлку:
медсёстры с утра на посту
поставили чучело ёлки –
синтетика, пластик, акрил…
И вдруг в саркофаге палаты
взмывает до неба без крыл
видением та, что когда-то

с мороза вплывала в тепло,
в жаровню натопленных комнат,
и капала жизнь тяжело
с её просмолённого комля.
Скрывались в ветвях приворот,
подарков и сладостей манна,
и кукол: нажмёшь на живот,
и медленно вымолвят: «Ма-ма».

Мираж ли, мутясь и рябя,
погасит морфинами рая
сознанье, корнями в тебя
и капельницей прорастая,
ты сам ли потянешься вверх,
к развилке в макушке зелёной,
за край упований и вер,
вольёшься в частицы над кроной,

во влажные искры светил,
выпрастываясь из эрзаца
скорлупки из нервов и жил,
чтоб всё же успеть догадаться,
что клеток растрёпанный вальс
средь болей, скорбей, эвтаназий –
был выданный счастьем аванс,
мгновенья случайный оазис.

* * *
Бессрочной паузы в неравном
бою словам не побороть.
Отяжелев, лежачим камнем
становится былая плоть.
В затихшем теле, как в редуте,
залёг беспамятства недуг,
и только кажется, как будто
не кома – комната вокруг.

Молчанья высятся торосы,
словам ожить невмоготу.
Полива капельного просит
речь, пересохшая во рту.
Пусть капельница тело точит,
вливая в вену благодать,
пусть трижды заоконный кочет
кричит, но смерти не прогнать.

Как родинки, на теле сада
темнеют смуглые грачи.
Перед началом звездопада
глазное яблоко горчит.
Утраченными именами
просветы наглухо закрыв,
душа в броне воспоминаний –
бесплотный узник замка миф.

Былое, смётанное в копны, –
к горенью не пригодный трут.
Обронишь ямб четырёхстопный –
квадраты по воде пойдут.
Наркоз одалживает память
и обещает: я верну.
Колышащимися витками
уходит жизнь на глубину.

* * *
Сколько их на стройке месило грязь,
каждый рвался первым на верхний ярус,
по мосткам карабкался, матерясь,
первобытную вымещая ярость:
доползу – увижу, каков он там,
всемогущ, величествен, огнедышащ,
пусть не звал меня – доберусь и сам!
(Сверху вздох: остынь, позовут – услышишь.)

Бесконечны лающих вразнобой
гастарбайтеров дрязги, несносны споры.
Полиглотов не проще ли всей толпой
подмешать в зыбучий раствор, которым
архитектор, зодчий, гончар, прораб
уравняет страсти и обезличит?
С высоты проекта чертёжный крап
до смешного прост: человек – кирпичик.

По лесам идей, по спиралям снов,
как всегда, собираясь залезть повыше,
головокружение поборов
и подушку заранее шёлком вышив,
предвкушая добротность, комфорт, уют,
для себя – хозяин, для всех – шабашник,
нагрузив лебёдку горой причуд,
человек забывает о нуждах башни.

Покупает статус, в огнях реклам
примечает кушетку со златовлаской
(на потом), избегая житейских драм,
укрывает темя защитной каской.
Выбирает кредо (окном на юг),
инструменты, лестницы, нивелиры.
И к себе обращённое слышит вдруг –
или чует – всей кожей, всем чревом: Вира.

Прогулка по кругу

За виртуозами былого –
красот, длиннот, словесной вязи –
крадись, в надежде вызнать слово,
по проходным дворам фантазий.
Ныряй в проулки-анаконды,
как в сумрак текстов зоркий цензор,
броди и вчитывайся в Лондон –
том Диккенса с закладкой Темзы.

Шагая шрифтами брусчатки,
дивись роскошествам изданий,
лови грешки и опечатки
на лицах жителей и зданий.
Беги темнот, где только мнится
подтекст, чей смысл, как люк, задраен,
листай внимательно страницы
потёртых по углам окраин.

В их складках перхоть героина,
разводы нефти, крови – чем не
сюжет для новых домби с сыном,
живущих в золотом сеченье?
Там в Опере гремит «Набукко»,
там сливки взбитые бомонда:
когда в заглавье влез хоть буквой,
уже тебя читает Лондон.

Дойди до пристани, где яхты
стоят собраньем сочинений.
Следят дневальные на вахте
за курсом доллара к иене.
Пусть цены звонкие и сами
названья яхт полны созвучий,
они развёрнуты носами
к фарватеру на всякий случай.

Но не к воде ведут, а в Сити
успеха водяные знаки,
тропой невидимых событий,
зигзагами ходов двояких,
где целый мир стоит на страже
величья цифры, а не слова.
Туда и путь держи – опять же,
за виртуозами былого.

Опыт прочтения

О Главе № 67 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 169, 172, 173, 205, 245, 268, 269, 270, 271, 272, 273,
326, 349, 358, 413, 531, 540, 561, 611, 636, 637, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Ольга Брагина, поэт, прозаик, переводчик. 3 книги. Живет в Киеве. http://www.litkarta.ru/ukraine/kiev/persons/bragina-o/

ГЛАВА № 66

Главное для художника – не слишком рано понять, что он бездарен, в противном случае он рискует так и не стать гением.

* * *
да и не жарко у нас не то что в родном Петрограде
Бердяев пишет статью о соблазнённом стаде
наборщику отнёс наборщик выбросил яти
молитвы бубнил под нос и лезвием Христа ради
одним казанским крестом от ключицы до уха
Бердяев выжил потом но слышал гласные глухо
купил в аптеке один пакет порошка в цидулку
а был ведь чей-то он сын и в ухо падали гулко
Анна-Анна безымянно лежит в лимонаде «Колокольчик»
истопник ей в левое ухо льёт целительно йод
а в правое ухо поминальные песни любви поёт
да и не жарко у нас и не холодно всплыла в некотором отдалении
от городских коммуникаций
и растёт в кружке с водой скоромным грибом-коробом
а Бердяев несколько спичек украл у прошлых своих хозяев
стыдные тайны хранит на тыльной портрет
are you going to be from the capital of this state
вот и давеча застрелился сначала в диву одну влюбился
а потом всё равно застрелился и все сказали что он эстет
и вода каплет из уголка все сказали что это река
но откуда река на этом пятом на квадраты снова разъятом
Бердяев видит что это неплохо от чёрного Бога в петлице
так и будет ковыль домотканая степь до парадной стелиться

* * *
искать переулок Ч. Белинского располагающийся на карте
рядом с другим переулком и так бесконечно множить разные сущности
страх порождает сон маршрутка сипит слепым колесом стынет в
трещине «Мариуполь» морская звезда оттенка «болгарский кетчуп»
умереть палеонтологом рядом с известью и новыми
пластмассовыми ромашками известные дети нулевой отсчёт на каждой станции
кто такой Ч. Белинский теперь никому не страшно загадывай
числа заворачивай уголки страниц
догадаться когда эволюция кольчатых червей и замеры

* * *
натрием из картонок сизою шаурмой шумовкой лезвием двери
«яся теперь всё пройдет не скучай» на асфальте вытравить всё проходит по этой линии огня подрёберным поребриком передвигались пока тень их почти разлучила
памятки под языком хранил все места для плача
пробовал разные здесь их под горло вели нарезом простые числа будут забыты первыми полвторого «яся не скучай»
думал долго как пишется в какую сторону «я» сколько ещё их вкладывать в эти смыслы
располагать по кругу

* * *
оставь мне юный пушок детский куриный подушный налог наволочки
морская волна никогда не линяют
песочные часы падают на тебя простые песочные часы по которым проверяли
скорость чтения в первом классе
лучше бы так и не научился жалеть соломенного бычка смоляного бочка соломенные вдовьи крестики перед каждым абзацем
шёл неизвестно куда в пределах радиуса привязи смола тяжёлая оседала на стебельках тимьяна
никогда не знать как выглядел тимьян есть ли у него стебельки употреблять слишком много диминутивов

* * *
телефонные коды городов Гулистан и Дашховуз почти похожи и это всё что нам известно могло быть
на плоской земле сидит черепаха чай плещется через края шпульки
вечно вылетающие наружу из-под купола где порядок вещей
кровь окрашивает подушечки потому что нужно пошить передник с карманом внапуск
он будет носиться как ничто иное легко растения поглощают влагу вырабатывают ороговевший клей для марки с изображением действующей модели
несть им названия теперь можно гадать по телефонным кодам никуда не исчезает гудок незнакомые голоса не прерывают бреющим целлофаном
подробности твоей жизни от мёртвых здесь только город

* * *
карточные домики строить из потом ветер преобладающий циклон циклопические постройки
родина пробивается ростками костной массы тёмная радужка Кармен
замазана клеем не сеем и не жнём теперь на первой подстанции солнце вокруг добавляет соль по вкусу
расползается за слепое пятно и противень стынет
разрезали на несколько рулонов клеили в красный угол так что теперь тебе не быть ни склепом ни другом ни расписным колодезным очным телом не отыщет баланс в белом
броский браслет из которого змей выползает и режется мудрости зуб и тёмен скриншот

* * *
я так счастлива когда ты ставишь мне лайки несколько первых секунд
из левого динамика льётся незнакомым шипящим история
произошедшая с другими в прошлом веке кто-то откопал древний винил на блошином в Провансе и подарил тебе дескать сделай подставку под жестянку печенья «Эйнемъ» или повесь на стену себе похоронным маршем так выцветают обои всегда насовсем по кругу в мягкую полость воска огарком свечным иглою чтобы наверное ты в полуспящем своем режиме не о любви вспоминал не о скидках билет в Самару даже не нужен теперь да и где она бог весть с нею
только детские книги читать перечитывать мыть посуду

* * *
конь блед у бархатного подола святой Бригитты выцветшее сфумато времён перестройки
собора останки пластмассового ихтиозавра в земле пыльной лопаткой
пока первая звезда не упадёт не раскрошится крошки стали холодными
в одиночной камере прядёт в келье подземной подневольная пряжа
только равна всему в житиях и в расстрельных списках
вот она белой невестою больно коленку снова разбила
барыню танцевали гости ржавой водой без крана горели свечи
разные образа конь блед у святой Бригитты ушла на обед
на несколько минут пока другие придут закрывать лицо белой пеной строительной
марлей из магазина

* * *
в кукольных театрах происходят преступления разной степени тяжести
например девушка-колобок речь которой звучит из чрева невидимого персонажа
живущего на пособие по безработице для бывшего класса бедных
была съедена войлок её бездомный остался на его руках и на раме картины
это никак не Буше сообщил с интонацией эксперта какой-то эксперт
это совсем не Буше хотя на него похоже вот видите эту тень под ключицей
в кукольных театрах нельзя передвигаться по залу после третьего отключения света
смотреть кардиограмму колюще-режущие предметы
хранить под кожей так вечно от каждой любви робея

* * *
а потом кто-то скажет что тогда свежи были саженцы плетистых роз
и хороши затеняющие сетки оригинальные чашки с крышкой акция две штуки
вскрыть в случае опасности осколочные плети розарий всё там же
где и был он ранее см. по ссылке внутри лежит золотой телец
переплавки лоб толоконный растениеводства польского искупитель
мшистых заводей брод а потом ничего не скажет несут ему через поля несут ему через леса
полуфабрикаты замороженные сердца сбор ягод на Гродненщине
под слоем масляной краски говорил кто-то что-то или нет
теперь не представляется возможным по некоторым причинам
не связанным с волей субъекта повествования
определяя форму сотри потом

* * *
в отделении челюстно-лицевой хирургии почти тень на которую ориентируются при составлении
прогнозов авгуры-гадатели горе тебе побивающий камнями пророков отечественной
промышленности нужна новая кровь белая вода рыбная кость
сады под каждым окном мыльной малины свежесть чем ты лучше пассажиров
троллейбуса в который попала молния у них тоже были свои планы на вечер
кто-то хотел досмотреть наконец тот сериал и что они в нём находят
выяснить прочие просто теснее жались друг к другу нет здесь пространства
не заполненного горячечным воздухом южных городов бывших провинций
расплавленным карстом коричною корью кучной
посмотри кто стучится костяшками шесть-ноль в твой замок при лобовом столкновении
горе тебе и белый песок под ногтем

* * *
Мария королевская сноха безыскусная пряха дипломированный водитель трамвая
лесные братья носят через границу мёд и лайку бескровны следы от ножниц в следующем году
когда уже никогда не вернётся вода в которой она долго ли коротко ли плыть могла иногда выглядывая за и высказывая нелицеприятное мнение о культуре потребления
услуг в первобытном обществе после в белом пирожном кремовом
закопали у городской стены в газету прошлого века положили перечной мяты греческого огня
в землю громоотвода под слоем стекла стеклянной стружки солёной коры древесной
печати ничего не кроется за текстом кроме текста другого
до последнего дня до предпоследней смерти

* * *
потом запретили побираться на Никольской во рту носить под патиной кольца
словно набрать забытых в рот слов непонятное слово «Вроцлав»
изображать на теле манекена так вот проткни ему палец портновским шилом
из каждой мелочи рождается бессмыслица так что теперь углерод никогда не окислится
цветов натуральная жизнь под плёнкой из пропилена настурции георгины
закончились посадочные места да и настолько ли ты чиста спрашивает радио «Радонеж»
чтобы разные бесхозные тела мелких колюще-режущих заплетающихся в ногах
обрекать бессмертию да и настолько ли ты

Опыт прочтения

О Главе № 66 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 169, 178, 208, 228, 325, 349, 353, 354, 413, 544, 597,
611, 635.

Отзыв №  1:

Александр Мухарев, культуртрегер, Кемерово.

Заколдованная материальность

Когда я жил в Днепропетровске, мне довелось быть издателем книг Ольги Брагиной, автором аннотаций к её поэтическим сборникам «Аппликации» (2011) и «Неймдроппинг» (2012).

Для поэзии О. Брагиной характерно смешение времён и сюжетов, языковая полистилистика, жонглирование историческими событиями и  мифологией, а также моментами быта с неизменными ситуациями превращения и снижения пафоса.

Результатом сюжетных аттракционов становится головокружение не от успехов, а скорей от печали, трагичности, грусти «суеты сует», которая показывает бесполезность исторического процесса. Всё ведь можно переиначить, выразить вовсе и не так.

К примеру, стихотворение, где в игровом и пониженном качестве предстаёт русский философ Николай Бердяев:

Бердяев пишет статью о соблазнённом стаде
наборщику отнёс наборщик выбросил яти
молитвы бубнил под нос и лезвием Христа ради
одним казанским крестом от ключицы до уха
Бердяев выжил потом но слышал гласные глухо
купил в аптеке один пакет порошка в цидулку
а был ведь чей-то он сын и в ухо падали гулко

И дальше:

а Бердяев несколько спичек украл у прошлых своих хозяев
стыдные тайны хранит на тыльной портрет
are you going to be from the capital of this state
вот и давеча застрелился сначала в диву одну влюбился
а потом всё равно застрелился и все сказали что он эстет
и вода каплет из уголка все сказали что это река
но откуда река на этом пятом на квадраты снова разъятом
Бердяев видит что это неплохо от чёрного Бога в петлице
так и будет ковыль домотканая степь до парадной стелиться

Или вот. Под обстрел фантазии попал неистовый Виссарион Белинский, которого автор скрещивает с Чарльзом Дарвиным:

искать переулок Ч. Белинского располагающийся на карте
рядом с другим переулком и так бесконечно множить разные сущности
страх порождает сон маршрутка сипит слепым колесом стынет в
трещине «Мариуполь» морская звезда оттенка «болгарский кетчуп»
умереть палеонтологом рядом с известью и новыми
пластмассовыми ромашками известные дети нулевой отсчёт на каждой станции
кто такой Ч. Белинский теперь никому не страшно загадывай
числа заворачивай уголки страниц
догадаться когда эволюция кольчатых червей и замеры

Ещё один пример авторского пессимизма:

телефонные коды городов Гулистан и Дашховуз почти похожи и это всё что нам известно могло быть
на плоской земле сидит черепаха чай плещется через края шпульки
вечно вылетающие наружу из-под купола где порядок вещей
кровь окрашивает подушечки потому что нужно пошить передник с карманом внапуск
он будет носиться как ничто иное легко растения поглощают влагу вырабатывают ороговевший клей для марки с изображением действующей модели
несть им названия теперь можно гадать по телефонным кодам никуда не исчезает гудок незнакомые голоса не прерывают бреющим целлофаном
подробности твоей жизни от мёртвых здесь только город

«Подробности твоей жизни от мёртвых», которые сраму не имут. С позиции вечности, которая пахнет нефтью в ассоциативных рядах бесконечно заедающей пластинки, запнувшейся на минорной интонации, на скептических вариантах звучания.

Но бывает и счастье. Спусковым крючком становится виртуальное внимание:

*
я так счастлива когда ты ставишь мне лайки несколько первых секунд
из левого динамика льётся незнакомым шипящим история
произошедшая с другими в прошлом веке кто-то откопал древний винил на блошином в Провансе и подарил тебе…

Финальный текст в подборке – игра в чистоту. На фоне неистовой нищеты и подробностей, уместных в песне панк-рок-группы: «из каждой мелочи рождается бессмыслица», «цветов натуральная жизнь под плёнкой из пропилена» и так далее.

потом запретили побираться на Никольской во рту носить под патиной кольца
словно набрать забытых в рот слов непонятное слово «Вроцлав»
изображать на теле манекена так вот проткни ему палец портновским шилом
из каждой мелочи рождается бессмыслица так что теперь углерод никогда не окислится
цветов натуральная жизнь под плёнкой из пропилена настурции георгины
закончились посадочные места да и настолько ли ты чиста спрашивает радио «Радонеж»
чтобы разные бесхозные тела мелких колюще-режущих заплетающихся в ногах
обрекать бессмертию да и настолько ли ты

Похоже, что автор ищет выход из лабиринта вещей, но попадает постоянно в обманные коридоры и оттого её поток определений, вариативность процессов и состояний упирается в заколдованную материальность.

Сможет ли проснуться Ольга Брагина во вселенной духовности, а не постмодернизма?

Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Татьяна Бонч-Осмоловская, поэт, прозаик, филолог, литературтрегер. Живет в Сиднее. http://www.litkarta.ru/world/australia/persons/bonch-osmolovskaya-t

ГЛАВА № 65

Наказание за ум – это глупость. Наказание за глупость – это опыт. А вот что делать с опытом, не знает никто. Это и есть наказание за приобретённый опыт.

* * *
не бояться смерти
не бояться боли
не бояться тюрьмы и сумы
не бояться счастья
не бояться воли
не бояться весны и зимы

увидев однажды вечером, сидя на лавочке напротив
дороги, как тают облака и летают ласточки высоко над
крышами и гиацинты поднимаются из свежей земли,
он идёт по лужам вслед троллейбусу, пропадающему в
перспективе, как на рисунке забытого художника

не бояться уже ничего

* * *
Поторопись. Всплеска не будет,
Бабку и дедку ничто не разбудит,
Ялик по полю скользит в тишине.
Запах полыни, шалфея, лаванды,
Шелесты, шорох, степное глиссандо.
Волны приливов послушны Луне.

Катись, торопись, поспеши до вершины
Улиткой, лягушкой по тропам мышиным,
Щедро делись румяным бочком.
Море Спокойствия – заяц откусит,
Море Нектаров – медведь перекусит,
Озеро Смерти – лиса тебя сожрёт целиком.

Не враг и не сторож, брат и сестрёнка,
Сцепившись единою шестерёнкой,
С вёдрами в гору бредут, как Сизиф.
Вечная пара – Хьюги и Бала.
Но Хьюги свалился, а Бала пропала,
Вёдра на полюс не водрузив.

Ночью за ночью, заход за восходом,
По кочкам, по кручам, беги самоходом,
Стёртой монетой падай ребром,
Озеро Снов, Холода море,
Влажности море, Ясности море,
На ткани рассвета сияй серебром.

* * *
спустя неделю после семнадцатилетия дочери
слезятся глаза быстрый день закат дождь радуга вечер
соломенные кружева наизусть над пустыми полями
вода спит в низинах между кустами обрывки загадки
в решете памяти воду не носит ветер
сжаты листы спит лиса засохшая Лета
вспоминаю сегодня зелень фольги крышки кефира
единожды даждь в авоську за тридцать пять
копеек две бутылки и булку с вареньем
сразу за поступлением
в институт совхоз дождь снова дождь сизые тучи вечер
одежда промокла на поле грязь и мешки с картошкой
морковка свёкла эй белоручки
семнадцать лет до того за неделю исполнилось
поступила и вот собираю свёклу на поле
сорняки колючие стебли корнеплоды побеги
довольно съедобно хоть трудно поверить
мокрые руки хорошо не снег и вечером водка
в бараке хочется спать но петь
утром тучи картошка снова дождь и похмелье
грязные жёсткие куртка штаны и ботинки
ночью в пакете кисель кипяток выпей не простудиться
модные ВИА магнитофон знаменитые джинсы
из какого сора растут говоришь ты отвечаю из грязи
смешные слова улыбка несмелые взгляды
я не помню когда это было назавтра через неделю
не у кого спросить все разбрелись далеко и навечно
дочь не знает не хочет знать у меня пересохло в горле
дай напиться глоток кефира из Леты

* * *
Ты хотел бы любить меня на обрыве?
Как любят овцу,
Поставив на край,
Чтобы она упиралась в камни и прыгала
Навстречу тебе.

Ты не станешь
Оглядываться на тропу, по которой пришли мы.
Все, кто прошёл нам навстречу,
Кого мы встретили, пока добрались сюда:
Семья с тремя девочками-старшеклассницами,
Двое китайцев, пара стёртых парней,
Был кто-то ещё, я не помню.
Час двадцать по лесу до этого места,
Наблюдательный пост, чарующий вид, круговой обзор.
Они все ушли, они все возвратились в город.
Ни одного человека.
Яркий солнечный день,
Прозрачное небо,
На километры, на мили, парсеки, как ни гляди,
Только не вниз, а дальше –
Холмы, заросшие лесом,
Тёмные, словно кудрявая шерсть.
Шерстяная промежность.
Земля раздвигает складки.

Холмы
Спускаются поочерёдно,
Слева направо, справа налево,
Все прозрачнее к горизонту.
Я вцепляюсь ногтями в ноги сквозь джинсы,
Упираюсь пятками в камни,
Потом разжимаю руки –
О –
Какой открывается вид!

Кричу громче,
Как овца, сгинувшая в расщелине,
Взывает к хозяину:
Отыщи меня здесь.

Ты будешь любить меня?
Ты будешь глядеть вперёд
Поверх моего плеча?
Ты увидишь то, что я вижу?
Холмы.

Никого нет на обрыве,
Никого нет на километры,
На парсеки, на мили.
Меряй расстояние временем,
Пока ты любишь меня
Над обрывом.

Холмы качаются, небо свистит,
Глядя на нас.

…мы встретим их на обратной дороге –
Они идут нам навстречу:
Мужчина с собакой,
Пара с маленькими детьми.
Молодой отец, увидев нас на тропе,
Подхватит ребёнка на руки,
Мать заслонит другого,
Ты засмеёшься,
Я
Улыбнусь им.

* * *
скажем, Титаник. нет, какая-то катастрофа
история перед сном вечером у камина
в вышних и равных на море и на земле
в трёх милях от берега несётся поверх деревьев
стучит тарахтит в дымоходах приливом выносит
на скалы остаток скарба прежде чьего-то
благословенья и мира
безглазая кукла а лента порвалась
мышеловка ловушка разорванный ободок
высохшие травинки степь деревяшка сундук
ржавое старое синее зеркало подземных вод
непригодное для повторного употребления
рельсы наискосок через озеро
клёш речных рукавов мазурка кордебалет ветвей
отраженье камней над пшеничным ветром
история плавучего острова
он не причалил не говоря о том что вокруг
возникает зазор в заграждении радуги
крыльев стрекоз просвечивает Луна
по волнам наших беспамятств
бессонных ночей и слёз
пёрышко в прозрачной воде
подбери обсуши на руке
попроси рассказать

Опыт прочтения

О Главе № 65 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 172, 176, 207, 220, 221, 331, 332–333, 349, 352, 357, 413, 536, 543, 635, 637.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Иван Полторацкий, поэт, ученый. 4 поэтические книги. Живет в Новосибирске.
http://gf.nsu.ru/www/?page_id=13211

ГЛАВА № 64

Читатель обязан почувствовать, что поэзия – наиболее со- вершенная форма выражения презрения к речи окружающих. Поэт – человек, который вводит это презрение в более или менее приличные рамки.

* * *
Мне кажется,
Сегодня тридцать первый.
Мне сорок три.
Я червь. Я возмужал.
И только что,
распластывая нервы,
я облаком над городом лежал.
Холмам его
и линиям внимая,
я видел ниточку вчерашнего пути –
она, как след от красного трамвая,
горит на воздухе,
отпугивая птиц.

(карандашом вычёркивая время,
выходишь между делом за поля –
случайной фразы щучее веленье
ведёт туда, где круглая земля)

Я вымыл яблоко и положил на блюдо
и далее (ручаюсь головой)
увидел вас счастливыми отсюда,
и каждый кто
светился как живой.

(я относился к этому же чуду –
семнадцатый выходит из огня –
конь искупленья буду-
щих народов,
пришедших океан искоренять)

Кто легче радужки и лёгкого острее
толкает маятник недрогнувшим крылом –
я видел сон: в стальной оранжерее
пылает солнце брошенным стеклом,
и видит бог – есть музыка в просвете
правее пустяковых пирамид.

(срезая верхний слой земли заметишь,
как сердце времени и бьётся, и горит,
и движет небо
в тесной синей коже)

Звезда звенит,
но высказать не может,
как нужен сын
цветам её и травам,
и солнце наливает молоком
грудь чёрной женщины,
что с самого утра вам
поёт о нежности
последним языком.

Я возвращён в свой лес многоочитый,
где соечки засели между глаз,
где ты, мой друг, мой ласковый учитель,
стучишь по дереву, выискивая нас.
Берёз звенящие
(прозрачные) ключицы
возносятся
в прохладной извести
и ничего здесь
с нами не случится –
на свет ни слова не произвести.

* * *
В. I.
председатель лёгкого шага
заместитель квадратной звезды
через год веретемени влага
смоет даже движенья следы
и какая нужна нам отвага
и какие здесь сделать ходы
чтобы надписи универмага
слыли слаще славянской слюды?
похититель троянского флага
предстоятель невинной воды
говорят что земная оса Го
не покроет подземной беды
значит встань и беги из оврага
– низко стелется жертвенный дым –
всё на свете бумага бумага
кроме разве что чёрной дыры

встанем в дом под часами часами
безнадёжной апрельской стеной
и распорем мешок с чудесами
над огромной и страшной страной
мы уйдём из подполья лесами
кинем ножик в пожар за спиной
это всё мы придумали сами
задремали всемирной весной
и проснулись синайскими псами
– пой сынок в тишине неземной –
запряжёнными в синие сани
глаз твоих и зрачок нарезной
окна как мертвецы заплясали
и такое случилось со мной
словно смерти второе касанье
на неделе тростинки страстной

председатели общего блага
я распробовал ваши плоды –
возвращаю вам тени от яблок
и даю от свободы судьбы

(порезался яблоком что ж)

яблоко плоти / яблока плоть
зеркальный разрез языка
ласковый скальпель подносит господь
к горлу и сердцу цветка

раздвоен язык и раскрыта рука
– что это красное там
– нет, это облако наверняка
– к пятой платформе рустам

елена очнись ты по пояс в снегу
тебя ли по смерти искал
мальчик бескровным движением губ
и змейка зелёных зеркал

белое яблоко около лба
на дереве кухонный нож
под рёбрами вырежи
что ты не брал
но завтра хозяйке вернёшь

* * *
представь весёлую игру:
я вру себе о том что вру

что скоро с зеркалом порву
необязательную связь

что жизнь вошла по рукоять
во тьму как яблоко змеясь

что свет проявится опять
в разрезах праздничных ветвей
и смерть пройдёт наискосок
в случайной милости твоей

Эмили

Эмили, Эмили
времени не стало
на столе соль земли
за окном светало

передай мне, Эмили
красного сухого
чтобы губы в сон вели
краденое слово

надломили, Эмили
хлеба на дорогу
если мы не умерли
значит слава богу

если умерли – вдвойне
сладко жить на свете
словно дети на войне
фотографьи эти

как ты в красном, Эмили
смотришь на кого-то

мы любили как могли
вот и вся забота

* * *
Когда среди вселенной
я сплю совсем один,
люблю обнять колено
на уровне груди.
В космическом покое
я думаю о том,
что существо какое
прижалось животом.
И снится сон во сне мне,
как, сам собой храним,
спит, округляя землю,
бескрайний апельсин.

Опыт прочтения

О Главе № 64 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 136, 169, 204, 205, 207, 355, 357, 413, 540, 551, 561,
589, 597, 611, 642.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Юрий Гудумак, поэт. 7 поэтических книг. Живет в Кишиневе. http://www.litkarta.ru/world/moldova/persons/gudumak-yu/

ГЛАВА № 63

Насколько точно утверждение, что Добро, исходящее от злого человека, – самая изощрённая форма Зла?

Добрые поминщики и благодарные мертвецы

Проще всего сослаться
на присущий миру феномен расстояния,
превращающего человека в похищенного собой,
на краю которого он может наконец распорядиться
собственной жизнью
и умереть.
Расстояние,
числящее его шаги, по прошествии лет
оказывается подобием выбора обходного пути,
которое в действительности является его сокращением –
в силу совершенно ненужных, так сказать,
для внутренней экономии драмы
второстепенных событий, сцен и поступков.
Тратить на их пересказ остаток дней
было бы не по-здешнему
словоохотливым предприятием.

Так
я пришёл сюда, чтобы запомнить
умытый медвянотекучим потоком ветра
вид нового неба.

В лёгком весеннем плащике
и в белых кроссовках,
с влажной укладкой волос,
напомаженных благоухающим гелем,
я выглядел как турист-сумасброд,
собравшийся за город на уик-энд, –
будто у меня на всё про всё было три дня,
а не целая вечность, чтобы спровадить зиму.

Холодная погода
с восьмислойными облаками
и сырым аквилоном, пронизывающим до кости,
против всех ожиданий не унималась
несколько суток кряду без перерыва
и, под стать ещё одному бесконечному февралю,
обещала сделать мёртвое время года
самым продолжительным на моём веку.
Позволить ему обессмертить своё никакое имя –
означало бы дать так вот себя убить:
посреди глинобитных сумерек,
в пустом неотапливаемом доме
с полуобвалившимися стенами,
казавшемся мне теперь
не прибежищем от жестокостей климата,
а зыбко-диффузной субстанцией
из воспоминаний и ощущений зябкости.

Я вообразил,
как буду трястись в лихорадке, теряя счёт дням.
…И как, предоставленный себе самому,
наедине со своей клятой свободой,
не замечая того,
как перо превращается в ледяную сосульку,
я буду вертеть в голове «вчерашнюю» фразу –
что-нибудь в духе того, что «время не на нашей стороне…»,
или ещё какую-нибудь из Плиниевых кривд.
…Как в итоге я окончательно
перестану думать о будущем,
препоручив его вселенской механике
(«Весна всё равно придёт»),
покамест головёшка от костра, над которым я,
что ни утро, буду свивать, что ни вечер –
распутывать языки пламени,
покамест головёшка от костра
не зазеленеет.

Ровно настолько
(как отюрбаненный турок – из луковицы тюльпана),
ровно настолько запаздывала весна.

Уж не знаю что –
бог зимы, потёмки, двуцветный зверь –
а живописные красоты холодного времени года,
и вправду, покоятся на той полной и цельной зримости,
которая подлежит воссозданию и которая высвобождает
содержащиеся в ней призраки –
вроде клочка лазури
или пушистого лекарственного одуванчика.
И как то, чего нельзя увидеть
или чего нельзя коснуться –
но только сердцем,
холодное время года
походит на ряд степеней прозрения.

Но не поэтому
оно называлось праздником привидений,
сезоном мертвецов.

Ясно было одно:
условия грубой, убогой жизни,
в которых здешний человек выживает зимой,
достигают черты, когда выжить можно,
не иначе как похоронив мертвеца
и приобретя себе в нём помощника:
и без того-то редкое, население этих мест,
по великому счету, и состояло
из добрых поминщиков
и благодарных мертвецов.

Боясь показаться смешным в их глазах
и во избежание кривотолков,
их общества я вначале
недвусмысленным образом сторонился,
но мало-помалу и день ото дня
проникся к нему таким уважением и таким вниманием,
что особой разницы между первыми и вторыми
уже не видел.
«Да и оплакивать в себе мертвеца, –
резонёрствовал я, сидя потом один, – не значит ли это
быть его добрым поминщиком?»

– Мы были тем,
что ты есть, ты будешь тем, что мы есть, –
повторяли они каждый раз при встрече,
вероятно, принимая меня
за новоприбывшего.

Доказательство того,
что мой приход был возвращением,
не замедлило вскоре представиться.

Кутающийся
в немыслимые отрепья – одеяния
то ли последних рождественских ряженых, то ли мёртвых,
будто усохший от безмерного количества пролитых слёз,
с глазами, не выражающими ничего
из-за постоянно расширенных
мраком и судорогой зрачков,
с поиндевелыми слипшимися волосами и лицом,
покрытым историческими наслоениями грязи,
вымазанным золой
(чем не картина
первобытного траура, – примирялся я, –
для туземной зимы, этой причудливой смеси
нашего века с каменным?),
я действительно стал походить
на них.

Но дело даже не во внешней похожести.
И даже не в том, что их участь
уже не казалась мне
горше моей.

С некоторого момента
я вполне уже мог сойти
за некоего «своего» – химерического субъекта,
отмеченного знаками отличия тех мест, откуда он родом, –
в том исключительном, не чрезмерно будет сказать –
неизбежном – смысле, в каком становятся,
просто-напросто, как они:

потому что они были,
как те – настоящие – поэты,
которые говорят нам не извне, а изнутри нас
нашими же устами.

В новой компании

Обосновавшись
в стороне, ещё вчера казавшейся мне
неизбежной противоположностью всякой посюсторонней дали,
я обрёл себя среди своих соотчичей.
По крайней мере, по отношению к остальному миру
я имел уже тот же коэффициент реальности, что и они –
то и дело при встрече не упускавшие случая дать мне понять,
что они ничего не потеряли, взяв-де
и умерев.

Нельзя и подумать,
чтобы между нами
не могло возникнуть единогласия.

То есть –
того, что в искусстве вообще
называют стилем.

И, конечно,
оно было достигнуто, скажем так,
не путем нагромождения элементов
диалогического характера.
Но, напротив, – за счёт их изъятия,
благодаря чему система стала,
хотя и беднее численно,
зато более богатой логически
и, как ни странно, дифирамбически.

Сначала –
в разных типах периодичности,
а потом и в виде шумов, не применяемых как бы в речи:
ассонанс на «у», вздох, кашель, прихлебывание, щёлканье языком…
В пределе – как тщетная попытка всё это записать,
или, точнее, – методически исписаться,
на тщетность которой
мне некогда открыло глаза
чтение Барта о структурном анализе:
для него тот, кто говорит, –
это не тот, кто пишет,
а тот, кто пишет, –
это не тот, кто существует.

После небольшого
несколькодневного salto mortale
в здешние жизненные реалии
(в результате пике я растолок коленную чашечку
и исцарапал себе лицо лапками маленькой птицы)
я уже сам, кому ни придётся,
мог преподать язык чибиса.
Я старался, однако, не подавать причин
к неудовольствию новой компании –
сопричастников и друзей.
Многословие здесь не приветствовалось.

Затянувшаяся непогода
способствовала тому же
и, по сути дела, сыграла нам на руку,
когда от сырой однородной субстанции
цвета густеющего сумрака
стало темным-темно.

Та простиралась, как время,
недоступное для сколько-нибудь точнейшего исчисления,
и, как будущее в формулировке Гегеля, представляла собой
предмет не знания,
а надежд и страхов.

День походил на ночь,
как ночь – на окутанные темнотой стихи.
Темнота же их была такова,
что они могли быть приспособлены
к самым разным событиям.

Опыт прочтения

О Главе № 63 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 35, 124, 170, 327, 349, 355, 413, 445–448, 496, 546–547,
598, 635, 637.

Отдельных отзывов нет.
Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».

Марианна Плотникова, поэт, литературтрегер. 3 поэтические книги. Живет в Уфе. https://mplotnikova.jimdo.com/

ГЛАВА № 62

Поэт от прозаика отличается тем, что первый читает прозу как поэзию, а второй умудряется читать стихи как прозу. Первый верит в свои вымыслы, а второй хочет, чтобы в них поверили другие.

* * *
всюду природа даже в палатах где
утки плывут вдоль кафельных берегов
все паруса белы на седой воде
капли на той воде не дают кругов

ветер шумит в берёзах как в волосах
свет перепутался с ветками за окном
весь Петербург в лесах и за ним леса
тянутся болью в корне волосяном

мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом
тем кто вернулся воду нести в горсти
тем кто остался биться о воду лбом

что у природы выторговать взамен
право на стыд прикрытый её рукой
хлопковой кистью парусом и заметь
всем в одиночку плыть но одной рекой

млечны пути под пасмурным потолком
катит сестрица грохающий лоток
мамка меняет воду на молоко
чтобы у смерти был для неё глоток

* * *
фотография в темноте
родилась и умрёт. внутри
у альбомов сплошная тень
свет желтит. не смотри смотри

как из тех насекомьих ног
вырастают глаза и лоб
многомерное домино
этажей пролётов углов

оглянешься и ты уже
стекловатой до крови сыт
за кордонами гаражей
проступает на небе сыпь

и у девочек морщится
на коленях блестящий стрейч
мошки мечутся у крыльца
белый шум созревает в речь

* * *
покуда май к июню не привёл
давай на майках вырежем цветы
над нами василиск расцвёл
на фоне васильковой пустоты

и притворимся будто мы цветы
зажмуренные в утренней траве
природой обречённые цвести
на горе непокрытой голове

лучатся в нас змеиные хвосты
мы сочетались узами корней
рты пальцы грудь и наши животы
в земле сплелись и приютились в ней

из нас в июне вырастет цветок
из животов и пальцев и груди
он будет извинением за то
что сына не смогу тебе родить

* * *
маменька нас атакуют боты
проповедники и глисты
люди идут с работы
сбрасывают хвосты

в соседней высотке с балкона
вытряхивают ковёр
я завернулся в него как в кокон
будто я бабочка а не вор

одно отрастил крыло вместо
второго плавник
мам я лечу
как учила ещё до детства
головою вниз

прими меня
будь нежная как сатин
будто не много нас
только я один

чем я останусь
титром из новостей
рефлексами на воде
словом о том
как я ловил бабочек в темноте
неуклюжим ртом

* * *
в тех краях где травы заходят в дом
где земля прорастает в сердце
вспоминает Сильвия об отце
пахнет прибой его потом

говорю себе
я Сильвии сильней
чьи это рыбы в небе
пенные всплески на синем
перепутали низ и верх
комары и кошмары
на моей иве
расплакались лопнувшие шары

а кто мой отец и не помню
в доме электрическая плита
выхожу на балкон ню
как богема или элита
засмотрелись рабочие сняли калоши
раскинули сети
разбросали ковши
и белые конфетти

лето не кончится если
затаить дыхание на зиму
Сильвия
рыбы в ковше понесли
они задыхаются

мне снится вода
потерявшая дно
в ней видно
твою сторону небосвода

* * *
что люди не вмещают корабли
поскольку в них избыточны металлы
основа понимания людей
однажды океаны разгребли
на дне нашли ракушки и кораллы
и корабли вместившие людей
рассказывали много лет спустя
как были кораблей хребты тверды
считали рыбы что они летят
предчувствуя собратьев невесомых
а люди состояли из воды
как минимум на восемьдесят сотых

я знала человека он вмещал
две трети мирового океана
(что беспредельно даже на словах)
но будучи внимательным к вещам
выплёвывал буйки меридианы
и корабли запутав их в словах

что люди не вмещают корабли

* * *
как не браться за нож извиняй-ка
если всё в календарном порядке
помидоры венчают природу

говорят у соседей няняйка
разложилась на полотой грядке
разрослась по всему огороду

красно-розовая сердцевина
воплотилась в плоды сердцевидные
семенами рассыпались клетки

и лежала б няняйка цивильно
но соседские крепкие вилы
поддевали её ежелетно

медным вечером голые дети
пробирались в соседские гущи
распевались на пальцах вибрато

возбуждённые привкусом смерти
проникались по самые губы
а потом проникали обратно

прикрываясь рубашкой помятой
я была первородное быдло
помидор умыкнувшая ева

разрезала плодовую мякоть
и живая поэзия быта
растекалася соком по древу

* * *
слепая тьма моргает фонарями
сирены отзываются на гром
однако дождь предчувствуешь ноздрями
чуть ранее чем ухом и нутром
вдыхая пыль в прохладном коридоре
хранит в недолгой памяти софа
мой отпечаток
здесь должно быть море
(поскольку соль пристроилась у фа)
за полосой деревьев за парковкой –
гремящее морское существо
(идёт мужик шуршащий упаковкой
не слишком нарушая колдовство
поскольку звук вначале упакован
в слова
хотя не ведает о том)
вернёмся к морю
в ритмы городского
пейзажа плохо впишется потоп
однако происходит
с шумом волны
опустошают спальный наш район
и снится человеку будто в лоно
он к матери волною возвращён
всё остальное (в общем) беспредметно
фонарь исчерпан – время отрицать
во-первых море дальше архимеда
закончив отрицанием отца
что двусторонне
время как ни странно
идёт по эту сторону
по ту
идёт собака нюхает пространство
поскольку отрицает пустоту

Опыт прочтения

О Главе № 62 написано во втором томе «Русская поэтическая речь-2016. Аналитика: тестирование вслепую»: 80, 95, 125, 172, 173, 175, 209, 251, 252, 269, 272, 320,
334, 352, 353, 368, 376, 413, 540, 543, 549, 551, 553, 597, 611, 615, 616, 642, 657–658.

Отзыв № 1:
Тарасова Екатерина, 22 года. Студентка 5 курса БГПУ им. М. Акмуллы, специальность — учитель русского языка и литературы. Уфа

Отзыв на главу № 62
С поэтом Марианной Плотникова познакомилась три года назад абсолютно случайно, на просторах интерната наткнулась на:

медовый свет что каплет с пальцев йод
фонарный столб — крючок иголка скальпель
ребячий страх из капельницы вьет
чудовищные сны о голом скальпе
и мнет в руках чудовищ этих мнет
до хруста то ли скрипа пальцы ногти
врезаются (как мыслями в блокнот
врезаются чернила) в пластик ночи
(наоборот)
ты вырос перешел от я на ты
единственным симптомом пустоты
является наличие сосуда
отсюда страх не вырваться отсюда
от холода колени батареи
сжимаются и выглядят храбрее
чудовища таращатся в окно
пока на них таращится оно

Этого хватило, чтобы удивиться для второкурсницы филолога. Сейчас я уже заканчиваю БГПУ им. М. Акмуллы, но данная публикация — мой первый опыт. Опять-таки случайно увидела в социальной сети проект и одного из своих любимых авторов в списке. Решила попробовать взглянуть на знакомые строчки не только с эстетической, а с критической точки зрения. Меня захватывает то, о чём нельзя сказать напрямую. Мне кажется, стихи и пишутся для того, чтобы завуалировано и честно проговорить свои навязчивые, хорошие или пугающие, думы.

Вернёмся к морю…
Жизнь, мама, смерть – образы вечные, многократно уже обыгранные, но по-новому ярко и ёмко воплощённые в строчках Марианны Плотниковой. Данная подборка интересна как пример философской лирики, в котором доминирует символ воды (не путать с «водой» в курсовой!). На поэтическом полотне привычная реальность тесно слита с подсознательным природным началом человека, то есть лирической героини. Вода выступает здесь не просто первородной стихией, а, скорее, именно зеркальным проводником из реального пространства в мир подсознания:

мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом
тем кто вернулся воду нести в горсти
тем кто остался биться о воду лбом
…

мне снится вода
потерявшая дно
в ней видно
твою сторону небосвода
…

что двустороннее
время как ни странно
идёт по эту сторону
по ту
идёт собака нюхает пространство
поскольку отрицает пустоту

Двоемирие же делает стандартные женские темы, такие как материнство, утраченный рай детства, любовь, уже не заезженными, а свежо звучащими и захватывающими:

мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом
тем кто вернуля воду нести в горсти
тем кто остался биться о воду лбом
…
лучатся в нас змеиные хвосты
мы сочетались узами корней
рты пальцы грудь и наши животы
в земле сплелись и приютились в ней
…
маменька нас атакуют боты
проповедники и глисты
люди идут с работы
сбрасывают хвосты
….
с шумом волны
опусташают спальный наш район
и снится человеку будто в лоно
он к матери волною возвращён

Да, эта та самая категория стихов, над которыми надо думать. Хотя «думать» без «прочувствовать» не получится. Автор говорит о невыразимом, о белом шуме
белый шум созревает в речь

Подсознательное – это и есть та природа, жизнь, которая всюду:
всюду природа даже в палатах где
утки плывут вдоль кафельных берегов

Подсознательное – это и смерть, от жизни неотделимая

фотография в темноте
родилась и умрёт. внутри
у альбомов сплошная тень
свет желтит. не смотри смотри

Оттуда, из мира снов, наверное, и растёт вдохновение, созревает в речь (к «исчерпанному фонарю» Блока). Вместе с потопом оттуда входит в прозу реальности лирической героини всё невыразимое. А с этим «невыразимым» не страшна ни физическая боль, ни одиночество в многоэтажном доме, ни грех в соседском огороде, ни дождь с громом. И ради этого целительного и очищающего невыразимого поэт пускается от одного мира к другому по воде, по морю, океану…

Отзыв № 2:
Максимов Сергей, 24 года. Психолог. Г. Уфа

Сложно жить в Уфе, интересоваться поэзией и не знать Марианну Плотникову. Ну не могут эти три мысли стоять в одном предложении, не могут!
Два года назад один знакомый отправил мне аудиозапись с названием «99-12» авторства Марианны Плотниковой. «87!» — тут же родился ответ в моей голове! Порадовавшись своим математическим способностям, я включил запись, чтобы играла на фоне, а сам пошел заниматься своими делами.

…пожми мне руку, старый друг
так много низости вокруг
и мы — ее скупая часть
ты не звони и не скучай
не отмечай постылых дат
с войны вернувшийся солдат
к жене и матери домой
молчи о том, что вечно мой…

После завершения трека и подошел и снова нажал на «плэй». Через две с половиной минуты опять подошел и снова нажал. Выругался, что постоянно бегаю к компьютеру, поставил на повтор и… и погрузился с головой. Более часа прохладной, чувственной и столь уютной задумчивости рождал голос девушки из динамиков. «Что за наваждение!?» — подумал я и выключил компьютер.

…грядет наш надцатый ноябрь
и ты развел меня на ямб
развел еще на кое-что
не задвигай напрасно штор
им не сокрыть постыдных тайн
ты сам — гляди не разболтай
еще горячим языком
как выходила босиком
к тебе — плевала, что не май
как платье дерзко поднимал
и на коленях предо мной
играл изученной струной…

Я шептал эти строчки весь день, в душе радуясь, что неуправляемые силки памяти попалось что-то действительно достойное. Добравшись до дома, я прослушал все аудиозаписи, которые смог найти. Этот вечер ознаменовался рождением звезды моего личного поэтического топ-листа, которая по прежнему горит ярче кого бы то ни было.

Анализируя творчество Марианны Плотниковой, невозможно не обратить внимание на наслоения смыслов, которые как тектонические плиты наезжают друг на друга, сталкиваются и разрушаются в процессе развития произведения. Создается восхитительное ощущение, что каждое слово, которое предложили твоему пытливому взоры тщательно выбрано и отшлифовано. Как в хороших научных трудах за каждым словом стоят экспериментальные данные, так в творчестве данного автора за каждым словом стоят выверенные смысли, которые поданы с уважением к читателю.

прикрываясь рубашкой помятой
я была первородное быдло
помидор умыкнувшая ева

разрезала плодовую мякоть
и живая поэзия быта
растекалася соком по древу

Одним из направлений творчества Марианны Плотниковой я вижу пронизывающее описание бытовых аспектов жизни – начиная расписывать ситуацию изнутри: с чувств, физических и даже физиологических аспектов, в процессе развития произведения наблюдается стремительное движение ввысь и обзор предмета повествования спозиции абстрактных экзистенциальных смыслов и ценностей. Такие стихотворения воспринимаются, словно ты сидишь в ракете, которая находится в подземной шахте. Сперва можно хорошо рассмотреть окружающую действительность изнутри: видишь червей и мусор, чувствуешь влагу и прохладу сырой земли, но потом мощное ускорение уносит тебя вверх и буквально через пару минут ты смотришь на ту же самую Землю с орбиты и вместо червей и мусора вокруг вращаются планеты и звезды слепят своим сиянием, а внутри рождается небывалый подъем от осознания масштабов описываемого бытия.

млечны пути под пасмурным потолком
катит сестрица грохающий лоток
мамка меняет воду на молоко
чтобы у смерти был для неё глоток

Другой, одной из наиболее ярких элементов творчества Марианны Плотниковой, являются произведения, в которых фигурируют романтические (и отнюдь не платонические) отношения. Как и в других стихотворениях, музыкальность и метафоричность раскрывают букет смыслов, не уступающий по изысканности Шато Марго 2006 года.

Мисс Сури – женщина-река
в нее ты дважды не войдешь
она настолько глубока
душой своей – бросает в дрожь
любого, кто достать до дна
рискнет попытку совершить
у дна Мисс Сури холодна
нырнешь – не встретишь ни души

к Мисс Сури в очередь стоят
индейцев крепче пареньки
но крепче всех – смертельный яд
глубокой женщины-реки
пока Мисс Сури их несет
уж чуть живых в долины снов
считают те до семисот
овец, верблюдов и слонов

И тебя, унесенного переливами поэзии словно одного из вышеупомянутых индейцев, может вывести из сладкого клофелинового забвения только завершение стихотворения, неожиданное завершение:

но Мистер Сипи – редкий жук
хитер бывалый водолаз
не просто вырваться из рук
не отвести холодных глаз
когда его судьба таки
сведет с Мисс Сури на пути
видал, он скажет, не таких
до Миссис Сипи – вам расти!

Эта магия слов оставляет приятное послевкусие при прочтении произведений тихим вечером и бурный восторг при живом выступлении автора. Жить в Уфе, увлекаться поэзией и не увидеть Марианну Плотникову воочию – как я уже говорил раньше, просто невозможно. Марианна Плотникова не оставит равнодушным ни одного человека. Мои сбитые аплодисментами ладони подтверждают это.

Отзыв № 3:
Владимир Мелитицкий, 64 года. Врач, г. Уфа.

Помидор умыкнувшая Ева.

Марианна Плотникова – уфимский поэт с питерским влиянием и дизайнерским образованием.
Стихи ее необыкновенно образны. В то же время, ее поэтические образы живописные и звучные. Реальные и фантастические. Много воды, моря и водной символики — корабли, волны. Цветовая гамма определена морем и небом — голубой и синий. А сюжеты часто таинственные, мистические и сказочные. В живописи ее стихам созвучен сюрреализм Магритта, а в литературе, возможно, магический реализм. В стихах множество элементов, деталей, сюжетов, характерных для этого стиля. Ее герой «предчувствует ноздрями», а собака «нюхает пространство». Стихи одновременно и символичны, и изобилуют запоминающимися, иногда страшными картинами.

«…говорят у соседей няняйка
разложилась на полотой грядке
разрослась по всему огороду

красно-розовая сердцевина
воплотилась в плоды сердцевидные
семенами рассыпались клетки»

Стихи не могут оставить равнодушным читателя, они интересны, загадочны, их хочется перечитать и вникнуть, найти смысл. Стихам, кроме того, свойственна афористичность.

Но у Марианны не только неповторимый стиль авторского чтения (а это, как мне думается, один из признаков настоящего поэта), чудесный тембр и интонация. У ее поэзии найден свой голос, как в стихах на бытовые темы, в лирических подборках, так и в данном цикле, имеющем яркие признаки магического реализма. Сегодня, когда и в бумажных изданиях, и в сетевых наблюдается явное возрождение поэтического слова, и появились новые талантливые имена (и их немало), стихи Плотниковой не теряются в общей массе. Они узнаваемы, любимы и привлекательны для читателя. Она во всем оригинальна и не боится открывать свои миры читателю, более того, делает это с удовольствием. Она ­– новая Ева, соблазняющая не яблоком с древа познания, но помидором.

Отзыв № 4:
Медведев Анатолий, г. Уфа, провизор.

В социальной сети «в контакте» подписан на страницу, посвященную творчеству Марианны Плотниковой. Увидел пост, предлагающий поучаствовать в проекте «опыт прочтения». Пробую!

Меня зовут Медведев Анатолий, живу в г. Уфа, провизор. Увлекаюсь музыкой, поэзией, и хочу дать отзыв творчеству одного из лучших, на мой взгляд, уфимских творцов.

Стихотворения… Нет, поэзия Марианны Плотниковой всегда вызывает эмоции.
В большинстве случаев- положительные.
В особенно сильных моментах у меня лично начинают дрожать губы или пальцы, когда что. Так поэт может через время и пространство управлять не только мыслями, но и телом читателя! Так случилось, например, с вышеприведённым стихотворением «Всюду природа, даже в палатах, где…».
В творчестве Марианны зачастую тесно сплетены темы города и природы:

«в тех краях где травы заходят в дом
где земля прорастает в сердце»

«ветер шумит в берёзах как в волосах
свет перепутался с ветками за окном
весь Петербург в лесах и за ним леса
тянутся болью в корне волосяном»;

материнства и детства:

«одно отрастил крыло вместо
второго плавник
мам я лечу
как учила ещё до детства
головою вниз»

«медным вечером голые дети
пробирались в соседские гущи
распевались на пальцах вибрато

возбуждённые привкусом смерти
проникались по самые губы
а потом проникали обратно «;

смерти и любви:

«лучатся в нас змеиные хвосты
мы сочетались узами корней
рты пальцы грудь и наши животы
в земле сплелись и приютились в ней»

«мамка меняет воду на молоко
чтобы у смерти был для неё глоток».

Что, на мой взгляд, отличает Плотникову от остальных поэтов- запредельная искренность:

«мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом
тем кто вернулся воду нести в горсти
тем кто остался биться о воду лбом».

Прочитав любое из сотен произведений, понимаешь: вот так всё и было. Без домыслов, без умалчиваний. Отпечаток эмоций на бумаге. А уж если где и был вымысел, то автор настолько в него верит, что волей-неволей начинает верить и читатель:

«оглянешься и ты уже
стекловатой до крови сыт
за кордонами гаражей
проступает на небе сыпь

и у девочек морщится
на коленях блестящий стрейч
мошки мечутся у крыльца
белый шум созревает в речь»

Отзыв № 5:
Игорь Топоров, 56 лет, Уфа, образование: Баш.Гос.Университет, переводчик, поэт, поэт- переводчик
О 62 ГЛАВЕ МАРИАННЫ ПЛОТНИКОВОЙ

У Марианны Плотниковой есть замечательное очень свойство: только глянешь на её текст, как хочется её тут же переводить с русского. Постоянно. В состоянии постоянной Любви. Загадку сию, в принципе, разгадывать и не нужно. Дескать: а почему всё так? Пускай загадка Марианны и остаётся загадкой…Так лучше. В этой загадке, возвышенной и земной, и есть праздник жизни. Это хорошо. Это знак Постоянства. Есть в ней что- то, чего нет в других поэтах, да и писателях…Хочется всегда отозваться на слово. Аналога её уникальности я не встречал. Её отзывчивость, как постоянная реальность в ней— её, Марианны Плотниковой, поэта, просто человека— органически в ней. Какой- то особый мир. Одна только 62 глава— это отдельная энциклопедия чувств, чувств активных, не умеющих дремать. Есть немало в литературе, конечно, очень ярких произведений разных поэтов, в которых есть статическая грусть чувств…произведения эти, конечно, яркие…но…Марианна запоминается для перевода на другой язык, да и просто для сердца и очень сердца тем, что милосердствует она в чувствах своих к другим активно очень, ежесекундно, да 24 часа в сутки.Энциклопедия её 62 главы— это плавное продолжение энциклопедий предыдущих:

мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом

Она солнце и несёт на руках, что может не каждый. А сейчас, пожалуй, уже никто не может, кроме неё. А солнце жжёт, и сквозь образ воды, сквозь природу, которая всюду…О природе, которая всюду…Это отдельная Петербургская повесть…Со времени Пушкина и Гоголя— этот жанр впервые— Петербургская повесть— у Марианны Плотниковой— причём Санкт- Петербург у неё— отдельный живой персонаж, со своими лицами, такими разными. Я Питер сразу вспомнилш весь в деталях, после каждого её произведения о нём. Каждое стихотворение Марианны Плотниковой— это повесть, заставляющая задуматься над жизнью. Это— мировая отзывчивость на трагедию. При этом даже образ тьмы у неё неоднозначен…Она после неё, Марианны, вдруг не совсем страшна. Храбрость поэта делает своё дело для других… И…хочется отозваться тебе, да идти во тьму эту, дабы уменьшить её, уменьшить…В образе горящих фонарей проступает какая- то надежда, когда её уже нет…Вследствии и мысли, в том числе, и души, поэта…здесь…здесь…Марианна Плотникова постоянно с трагизмом борется. Потому что она— из тех людей, которых, в том числе, в хорошем смысле слова, детство не покинуло. Но и тут Марианна Плотникова стоит особняком от всех— в ней детство не играет беспечно на дудочке— она в активном союзе с детством будучи, детство это и спасает во имя других:

прими меня
будь нежная как сатин
будто не много нас
только я один
чем я останусь
титром из новостей
рефлексами на воде
словом о том
как я ловил бабочек в темноте
неуклюжим ртом

бабочек ловил неуклюжим ртом— чтобы этого не было, а трагизм пред- последняя строчка усиливает до предела— только для того, чтобы никаким титром в новостях ребёнок не был— быть титром ибо— это уже жертва— вплоть до летального исхода в наш лживый и фальшивый, и до предела в подлый век, где жизнь человеческая, да и не только человеческая, а всего живого и неживого, в России и гроша не стоит зачем- то аж ломаного…кто- то так решил…А у Марианны Единства чувством с детством чужим— органическое…ибо детство чужим не бывает. А ещё— это от материнского чувства Единства со всеми матерями в ней:

млечны пути под пасмурным потолком
катит сестрица грохающий лоток
мама меняет воду на молоко
чтобы у смерти был у неё глоток

Строки опять, чтобы спасти…веку вопреки…идеологии смерти вопреки…Мне самому хочется жертвенно шагнуть вместо лирической героини— туда, где из глотки смерти— на грани жизни и смерти— вырывается детская жизнь— во имя жизни.

Отзыв № 6:
Александра Фролова, 33 года, юрист, Уфа.

Марианна Плотникова — это, на мой взгляд, огромной важности явление в русской литературе. И в моей жизни.
Стихи такой силы, глубины, безупречности (в самом лучшем смысле этого слова — не потому что они правильны и гладки — стихи Марианны могут быть безупречно неправильны, безупречно шероховаты или безупречно вызывающи, но безупречны всегда), ожидаешь увидеть в книгах в тисненых обложках в серии «классики какого-нибудь там века», а их автора воспринимаешь как небожитетеля, греющегося в лучах своей славы на вершине литературного Олимпа.
Между тем, стихи Марианны Плотниковой можно встретить в свежем номере литературного журнала, на страницах Фейсбука и даже послушать в исполнении автора (которое — исполнение — самостоятельное явление в искусстве). Да что там, живя в Уфе, с известной долей вероятности, можно встретить саму Марианну, запросто поболтать с ней, выпить кофе, а то и чего покрепче.
Марианна Плотникова — моя ровесница, живет в том же районе, что и я, также, как и я, воспитывает сына. Оттого мне хочется назвать ее поэзию голосом моего поколения, хоть это выражение и затерлось в последнее время от неуместного употребления.
Стихи Марианны недосягаемо прекрасны, но в них то и дело мелькнет что-то знакомое, бытовое, привычное или родное, и это узнавание близкого в высоком рождает непередаваемые ощущения.
Подборка, вошедшая в «Русскую поэтическую речь», демонстрирует это в полной мере.

всюду природа даже в палатах где
утки плывут вдоль кафельных берегов.

Эти утки — как удар током, щелк — и ты по уши увяз в больничной тоске и безысходности, однако выплываешь, цепляясь за юмор метафоры. Но вот уже «ветер шумит в берёзах как в волосах» — совершенная красота, за которой, кажется, можно только наблюдать откуда-то снизу, на миг отрешившись от обывательской суеты. И тут «весь Петербург в лесах и за ним леса» — простота и понятность, почти осязаемость картинки роднит с автором и несет к наивысшей точке этих американских горок:

мне говорят домой на руках нести
солнце моё укрытое в голубом.

Занавес. Катарсис. Обнаженная и обмякшая, душа читателя медленно сползает по стенке.
Тема материнства в стихах Марианны Плотниковой — вообще особенная лично для меня. Я не читала никого, кто точнее говорил бы об этом. Мне часто кажется, что только одна Марианна может выразить словами все то невероятное, необъяснимое, даже не осознаваемое до конца, что я ощущаю, глядя на своего сына.
Следующие стихи подборки показывают, что Марианна может быть разной: загадочной, острой, нежной, резкой, тихой и философствующей, дерзкой и манящей. И снова маленькие маячки, не позволяющие читателю заблудиться, пропасть в этой бездне смыслов и слов, очень важные для восприятия стихов Марианны Плотниковой: «и у девочек морщится/ на коленях блестящий стрейч»; «говорят у соседей няняйка/
разложилась на полотой грядке»; «в соседней высотке с балкона/
вытряхивают ковёр», — та самая «живая поэзия быта», формирующая вокруг автора и читателя единое время и пространство.
Образ матери еще не раз возникает в стихах подборки, но уже с другой стороны:

и снится человеку будто в лоно
он к матери волною возвращён

и снова:

одно отрастил крыло вместо
второго плавник
мам я лечу
как учила ещё до детства
головою вниз

прими меня
будь нежная как сатин
будто не много нас
только я один

И опять автор попадает в яблочко, достает из тебя все нутро и складывает в совершенную мозаику. Это очень близко лично мне и, думаю, многим моим сверстникам: ощущать себя маленьким, лишним, неуместным в этом мире, иногда желать безболезненно исчезнуть или хотя бы, как это сейчас принято говорить, «на ручки».
Мы поколение young adult – родители, оставшиеся детьми. И если мы можем считать Марианну Плотникову своим голосом, то нам с ним несказанно повезло.

«Последнее слово» Марианны Плотниковой:

«Дорогой читатель, как хорошо, что ты есть! Что читаешь мои стихи вслух друзьям на кухне за стопкой водки, закусывая квашеной капустой, проговариваешь про себя, идя на работу по свежей утренней пыли, находишь время прийти на моё выступление, прослушиваешь запись, лавируя в потоке машин, твердишь, словно заклинание, когда не можешь уснуть.
Я мало что смыслю в серьёзных разборах, поэзия для меня — область незнания (которая бесконечно расширяется), абсолютной свободы, чистая магия, понять законы которой — означало бы её разрушить. Потому — не понимай меня, читатель, будь не исследователем, но наблюдателем. А если возразишь любимыми мной же словами: «счастье — это когда тебя понимают», то я отвечу, что счастье бывает в личной жизни, а в поэзии его нет. Зато в ней есть чудеса.»

Вы можете написать свою рецензию (мнение, рассуждения, впечатления и т.п.) по стихотворениям этой главы и отправить текст на urma@bk.ru с пометкой «Опыт прочтения».