Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Это последний участок улицы, самый загадочный и подвижный. Вот и сейчас тут идет очередной ремонт-строительство и что-то еще. Идем по Пушкина от Маркса до Труда.

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Слева, чуть в глубине, прячется синагога. Челябинск необыкновенно терпим (или равнодушен) к разным конфессиям, на небольшом пяточке уживаются синагога, мечеть и две православных церкви.

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

 

Улица Пушкина без Пушкина

Это здание уже на улице Труда: первая челябинская электростанция. Прекрасное место для арт-пространства (а дом, из которого хоронили отца Либединского – идеальное место для литературного музея).

Улица Пушкина без Пушкина

Сюда бы хорошо вписался Музей челябинского предпринимательства,

 

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

а здесь, разумеется, самое место для Центра русской поэзии:

Улица Пушкина без Пушкина

Вдруг?

И на этом слове пора вспомнить Пушкина. Всю экскурсию я пыталась “примерить” строки Пушкина к видам и духу улицы. Никак! Поняла только, что должно быть что-то незавершенное, брошенное на полпути, не доделанное – черновик, набросок, отрывок из дневника.

Улица Пушкина без Пушкина

Пришла домой, перевернула всю свою пушкиниану и нашла – “Холера”, воспоминание о поездке 1831 года.

Улица Пушкина без Пушкина

Вот так и заканчивается эта заметка “Я поехал рысью, вдруг…” Вся улица, весь Челябинск умещается в это “вдруг…”.

Улица Пушкина без Пушкина
Впрочем, и весь текст “Холеры” – словно про наш город и нашу ментальность.

Улица Пушкина без Пушкина

Александр Сергеевич Пушкин, “Холера” (“Заметка о холере”).
“В конце 1826 года я часто видался с одним дерптским студентом1 (ныне он гусарский офицер и променял свои немецкие книги, свое пиво, свои молодые поединки на гнедую лошадь и на польские грязи). Он много знал, чему научаются в университетах, между тем как мы с вами выучились танцевать. Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие, в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он мне сказал при том: Cholera-morbus подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас.

О холере имел я довольно темное понятие, хотя в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленная и нарумяненная, умерла при мне в этой болезни. Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне, что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей, но и животных и самые растения, что она желтой полосою стелется вверх по течению рек, что, по мнению некоторых, она зарождается от гнилых плодов и прочее — всё, чему после мы успели наслыхаться.

Таким образом, в дальном уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через пять лет сделалось мыслию всей Европы.

Спустя пять лет я был в Москве, и домашние обстоятельства требовали непременно моего присутствия в нижегородской деревне. Перед моим отъездом Вяземский показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере, уже перелетевшей из Астраханской губернии в Саратовскую. По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности, а в моем воображении холера относилась к чуме как элегия к дифирамбу.

Приятели, у коих дела были в порядке (или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество.

На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!

Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой.

Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестности и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там.

Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя по соседям. Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял — в Москве… но об этом когда-нибудь после. Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава!

Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.
_________________
Я поехал рысью, вдруг…”

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Улица Пушкина без Пушкина

Фотографии Владлена Феркеля.

О проекте “Улица имени….”

Другие материалы проекта:

Улица Маяковского
Улица Горького в Челябинске 

и Магнитогорске

Улица Либединского

Улицы Достовского и Островского

Страница: 1 2 3 4 5


Добавить комментарий